Андрей Юрьевич Орлов 
Сибирь 2028. Армагеддон

А.Н.О.М.А.Л.И.Я. – 

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=5806148
«Орлов, А. Ю. Сибирь 2028. Армагеддон»: АСТ; Москва; 2013
ISBN 978-5-271-46319-8
Аннотация

2016 год. Серия разрушительных землетрясений по всей планете. Смываются прибрежные города, просыпаются супервулканы. Землю на много лет окутывают пепел и дым, стремительно холодает.
2028 год. Из-за цепочки ядерных катастроф свирепствуют инфекции, превращающие людей в зомби. Мутируют люди, животные. Жизнь на Земле превратилась в ад.
Новосибирск. В городе орудуют банды, рыщут стаи зараженных, люди прячутся по норам. Алексей Карнаш бывший спецназовец, умеющий выживать даже в аду, пытается найти таинственную колонию, где, по слухам, налажена нормальная жизнь. К нему присоединяются бродячая собака и мальчишка-беспризорник. Они должны одолеет этот путь – километры через ужасы мертвого города, через туннели метро, где прячутся зараженные, и многое-многое другое… Однако колония, куда они стремятся, скрывает еще более страшные тайны и ловушки.
Блестящий постапокалиптический роман одного из самых сильных сибирских писателей – Андрея Орлова.

Андрей Орлов
Сибирь 2028. Армагеддон

«В Новосибирске, как всегда, то тепло, то холода…» – хрипло пропела магнитола и сломалась. Теперь окончательно довели старушку. На всякий случай я вынул руку из-под вороха одеял и стукнул кулаком по разбитому корпусу. Из нутра аппарата вырвался душераздирающий скрежет, пробились две ноты, и снова все смолкло. Пусть покоится с миром. Насчет холодов исполнители из «древних» пели правильно – с холодами в наших палестинах все в порядке. Тепло же – явление редкое и наблюдается исключительно в районе печки. За последние двенадцать лет среднесуточная температура в сибирском регионе упала градусов на пятнадцать и продолжала понижаться, доставляя дискомфорт даже летом. Что уж говорить про середину сентября…
Упомянутое обогревательное устройство работало исправно, потрескивали дрова, дым через трубу уносился в ядовитую атмосферу. Заворочались шерстяные одеяла, которые я стирал на прошлой неделе, и в мерклом свете образовалась взъерошенная голова с моргающими глазами. Красотка Ада. Не красавица, конечно (в нашей зоне красавиц днем с огнем не сыщешь), но при взгляде на нее меня не тошнило, и в постели, разбросанной по полу, у нас кое-что получалось.
– Не парься, любимый… – прошептала женщина, обвиваясь вокруг меня и осыпая жаркими поцелуями, – Я тебе новую бандуру принесу, у нас на складах этой грязи…
– Новую? – удивился я. – Прямо с завода?
– Помолчи… Мне так хорошо с тобой… Не хочу возвращаться к этому редкому животному…
Мне тоже было неплохо. А если проявить воображение, заменить буржуйку английским камином, груду тряпок на полу – роскошной постелью, а женщину в объятиях – незабвенной Маринкой, погибшей двенадцать лет назад, то ничего другого и не надо. Я выпутался из объятий влюбленной женщины (подведет под монастырь такая влюбленность), дотянулся до ковшика с кипяченой водой, выхлебал половину. Ада привстала на колени, отняла ковшик и тоже к нему прильнула. У нее была отличная фигура – я невольно залюбовался. Гладкая кожа, ни капли жира, но и кости не выпирали, в отличие от большинства обитательниц нашего города. Умеет высокое начальство подбирать себе наложниц – и корма на них не жалеет. Она перехватила мой взгляд, хихикнула, разлеглась у меня на груди. Женское сердце энергично билось, и мгновенно между нашими телами образовалась прослойка пота.
– И почему я так счастлива с тобой, Карнаш? – прошептала Ада. – Ненавижу тебя за это. Слушай, а давай уедем? – Она подняла голову и уперлась носом в мой подбородок. – Ну, серьезно, Карнаш, сбежим – ты, да я…
– Куда поедем, детка? – улыбнулся я. – На Кипр? В Турцию? Не хотелось бы тебя расстраивать, но на планете давно не осталось ни Кипра, ни Турции, ни прочих пальмовых элизиумов…
– Я знаю, – вздохнула Ада. – Земля квадратная, а мы живем четко в углу. Дай помечтать, плохой мальчик… – Она сползла с меня, села на колени, заразительно зевнула и стала чесаться. Потом повертела забавной мордашкой и потянулась к куртке за сигаретами. Извлекла из пачки «Мальборо» курительную палочку, щелкнула зажигалкой и с таким наслаждением втянула дым, что я насилу обуздал желание сделать то же самое. Курить я бросил десять лет назад. Страшно подумать, во что бы превратился организм к этому времени. В воздухе и так хватает яда. А как представишь ежедневные страдания, связанные с добыванием табака…
– Я счастливая, но голодная, – затушив сигарету, заключила Ада, подтянула рюкзачок, с которым явилась в мое жилище, и принялась извлекать из него продукты – промасленные банки с консервированным тунцом, говяжью тушенку, сухари в хрустящей заводской упаковке. Ржаные хлебцы подернулись серым налетом – неприятно, но не ядовито. Последним извлеченным предметом оказалось тусклое зеркальце – она уставилась в него и стала печальной, как наше осеннее небо.
– Носик попудри, – с ухмылкой посоветовал я.
– Тут не носик пудрить – весь фасад штукатурить надо, – не без юмора ответствовала моя опасная любовница и покачала головой. – Была нормальная баба, а стала старой ящерицей. У тебя помыться можно?
– Только из ковшика, – вздохнул я. – Слив в полу, вода в ушате. Возможно, однажды я приглашу в гости сантехника, и он поставит мне душ, но это будет не сегодня и не завтра.
– М-м… – Она наморщила лоб. – Напомни, дорогой, кто такой сантехник?
– Ну… – принялся я воображать, – если, скажем, ты хочешь отдохнуть в лучших традициях немецкого кинематографа, то этот персонаж будет просто находкой. Если у тебя банально сломался кран и ты не заинтересована в получении сексуального удовольствия, то тут сложнее и непредсказуемо…
– Не продолжай, – отмахнулась Ада. – Я вспомнила.
Я встал и направился к хозяйственной секции, где в крупной емкости хранилась вода, добываемая в разломе неподалеку, а в емкости поменьше – она же, но обеззараженная и готовая к употреблению. Но не успел я пройти и несколько шагов, как вдруг тряхнуло, заскрипело, заходило ходуном мое ненадежное жилище, накренился пол! Жар ударил в голову, батюшки! – вот так всегда и бывает, хотя знаешь, что ничего ужасного не произойдет. Я расставил ноги, присел, чтобы сохранить устойчивость. Последовал еще один толчок, за ним пара затухающих – и все успокоилось. Жилище устояло, хляби земные не разверзлись. Не окончательно еще скончалась наша планета. Глубоко в недрах продолжались процессы. Но крупных толчков – выше двух или трех баллов по шкале Рихтера – не было много лет. Памятный удар двенадцатилетней давности оказался самым мощным. Все последующие – ерунда. Но приобретенные рефлексы работали…
Ада напряглась и побледнела. Машинально взялась за сердце.
– Успокойся, детка, все в порядке, – расклеив губы, сказал я самым небрежным тоном, который смог позволить в эту минуту. – Седьмой ангел давно вострубил, хуже не будет.
– Иди ко мне, не уходи. – Она простерла руки и жалобно посмотрела мне в глаза: – Я так трясусь от этих ударов… Ты уверен, что нам не следует покинуть самолет?
– Абсолютно, – уверил я, возвращаясь в постель и обнимая Аду. Она прильнула ко мне, стиснула до боли. Мы молчали. Фраза про самолет вырвалась не случайно. И Ада не заговаривалась. Мы действительно находились в салоне магистрального лайнера, на котором много лет назад демонтировали пассажирские сиденья. К сожалению, он никуда не летел. Жиденькое пламя свечей вырывало из полумрака скругленный к потолку салон, запотевшие иллюминаторы, покореженный пластик обивки. Отличный спортзал. На полу – войлочные коврики, неплохо хранящие тепло. Посреди пространства – между салонами бизнес– и эконом-класса – стояла печка-буржуйка с трубой, прорезающей потолок. Горкой валялись дрова. Далее просматривались грубые стеллажи, подобие шкафа, хозяйственный закуток. За ними – туалет с отводом продуктов жизнедеятельности глубоко под землю. Я по праву гордился своим жильем, хотя частенько испытывал в нем дискомфорт, поскольку стояло оно на отшибе. Шестнадцать лет назад на въезде в аэропорт Толмачево, в нескольких сотнях метров от терминала внутренних линий, поставили памятник. Списанный пассажирский лайнер Ту-154. Самолет-легенда отечественной авиации, почти полвека покорявший небеса. Было много шума, помпы, торжественных заявлений. Памятник обозвали красиво и романтично – «Аврора». Считалось, что его открытие – лишь начало большого музея авиации крупнейшего сибирского аэропорта. Рядом с Ту-154 собирались поставить Ил-86, разместить в нем экспозицию – восстановить интерьер пассажирского салона, сохранить авионику кабины, водить туда экскурсии, давать детям «порулить». Прекрасные планы остались на бумаге, но гордый лайнер у дороги смотрелся здорово. А главное, пугающе – для тех, кто ехал в аэропорт. Он и сейчас был неплох. Сохранился логотип компании в передней части фюзеляжа – белые буквы в красном круге: «S7». В ходе катаклизма самолет почти не пострадал. Надломились все три стойки шасси, брюхо лайнера плюхнулось на землю, деформировался хвост, треснула обшивка. Серьезных дыр и деформаций не было, а прочие я заделал, превратив лежащее на брюхе недоразумение в комфортное, а главное, просторное жилище. Буржуйка сохраняла тепло. В зимние месяцы для обогрева салона я использовал дизельный генератор, летом экономил, топил дровами, поскольку поиск горючего в наше время – довольно муторное и рискованное предприятие. Осень уже начиналась, вновь возникала необходимость в извлечении из тайника припрятанного агрегата…
Мы сидели посреди вороха постельного белья, смотрели в запотевший иллюминатор. Осень явно была не Болдинская. Через месяц снова зима – страшно подумать… Пейзаж не отличался пасторальностью. Восток Барабинской низменности, окраина «независимой республики» полковника Гнатюка. Так называемая Зона Безопасности, где еще можно жить и имеется хоть какое-то представление об этой самой безопасности. Вспученная, вздыбленная земля, сухие деревья. Разрушенная дорога, ведущая из аэропорта, минуя город Обь, в Новосибирск. Какой-то странный замысел Творца. С чего он решил, что это хорошо? За спиной руины Толмачево: горка, что поменьше – терминал внутренних авиалиний, горка массивнее – международный терминал. Гостиница у дороги повалилась на проезжую часть, перегородив проезд к зданиям аэровокзала. С обратной стороны, в пасмурной дымке – останки города Обь – спутника Новосибирска, в котором до катастрофы проживали 25 тысяч жителей. Впрочем, от Оби осталось больше, чем от аэропорта, там даже не все дома упали, особенно в частном секторе – хотя осыпалось с них практически все. В сумеречной хмари просматривались остовы многоэтажек, покореженный скелет строительного крана, завалившийся на высотку. На западе – минные поля, на востоке – охраняемые солдатами полковника «коридоры». А еще дальше на востоке, в семнадцати километрах от субъекта агломерации – когда-то полуторамиллионный город, суровая безразмерная глыба, самопровозглашенная «столица Сибири», а нынче – напоенная ужасами загадочная земля…
Белесыми хлопьями стелился дым, похожий на туман, сквозь прорехи просматривались фрагменты антуража. Этот дым уже двенадцать лет сопровождал планету. То гуще, то реже, то падал на землю, то зависал на уровне облаков, но он всегда был здесь, зловонный, токсичный, прочно впитавшийся в атмосферу. Он был причиной отсутствия солнца – за все эти годы оно не выглянуло ни разу! Даже днем возникало ощущение, что уже сумерки. В сумерки было, как ночью, а ночью – хоть глаз выколи…
– Лучше не смотреть, дорогой, – со вздохом заключила Ада и повалила меня на постель. – Время бежит, я должна идти к своему козлу. Давай еще разок – не возражаешь?
Я не возражал. Главное, вовремя сменить резину. Но на этом идиллия и закончилась. Началось что попало! Появление посторонних – отличное противозачаточное средство! Шутка, конечно, женщины в наше время не рожали (а если и были прецеденты, то малютки долго не жили), детей младше двенадцати в мире просто не существовало. Снаружи донесся дребезжащий, раздражающий звук. Он нарастал, делался еще противнее. Ахнула женщина, откатилась от меня, пятна страха заплясали по мордашке. Как же не узнать этот звук… Мне тоже стало дурно и неуютно.
– Не могу поверить, это паранойя… – Ее голос срывался. Не сговариваясь, мы прильнули к ближайшему иллюминатору. Женщину лихорадило, ее дрожь передавалась мне. День клонился к вечеру – еще немного, и густые сумерки заволокут распаханную окраину «республики»… Из хлопьев дыма и тумана выбиралось несуразное транспортное средство. Знаменитый «унитаз на колесах» – личный бронированный автомобиль полковника Гнатюка, способный выдержать попадание небольшой авиабомбы! Он гремел, как пескоструйный аппарат – далеко за сотню децибел. Водитель ловко объезжал вывернутые пласты земли, а на мелких препятствиях даже не заморачивался. Полуметровый клиренс и оси-качели позволяли играючи проходить препятствия. Сбывались ужасные предчувствия. Автомобиль, увитый трубами и увенчанный башней с двумя крупнокалиберными пулеметами, остановился в десяти метрах от лайнера. Красивый финиш оказался скомкан – водитель уперся в глиняный выворотень и едва не разнес себе фару.
– О, планета идиотов!!! – вознесся к небесам знакомый вопль. Брякнула телескопическая лестница, и первым из «тюнингованного» монстра выбрался полковник Гнатюк собственной персоной, угрюмо посмотрел по сторонам и прорычал: – К машине!
Распахивались обшитые бронью дверцы, сыпались бойцы его личной охраны – небритые, бородатые, всем основательно за тридцать, одетые в немаркие бушлаты, ватные штаны, сапоги, форменные кепи образца лохматого года. Вооружены по самые зубы – в здравом уме к такой публике лучше не приближаться. И сам полковник им под стать – плотный, коренастый, с отекшим багровым лицом, в камуфляжной куртке, отороченной мехом. Справа кобура, слева кобура. Он форсил без шапки, красуясь стрижкой под ноль и глубоким шрамом поперек черепа. Этот индивид, что самое смешное, 12 лет назад был действительно настоящим полковником Российской армии и пользовался репутацией порядочного человека. Но утекло немало воды. Абсолютная власть немного портит людей…
Четверо уже бежали к самолету, остальные озирались, вставали цепью. Полковник глянул по сторонам, придирчиво обозрел мое жилище (мол, не пора ли экспроприировать), презрительно фыркнул и вставил в зубы внушительную сигару. Ну где, скажите на милость, в наше время можно добыть настоящую сигару?!
Клевреты уже выламывали прикладами заднюю дверь. А деликатно постучать?
Мы провалились в оцепенение, не веря своим глазам. Я первым вернулся в чувство, чуть не взревел от избытка эмоций! Оттащил ее от иллюминатора, встряхнул, возвращая к реальности.
– Детка, это еще не конец, живо одевайся…
Она скулила от страха, но это ладно. Как она одевалась! Помер бы от зависти самый проворный новобранец! В дверь долбились, вопили хриплыми голосами: «Карнаш, отворяй калитку, мы знаем, что ты дома!» – а она втряхивалась в свою одежду. Застиранное белье, ватные штаны, кофта, вторая кофта, куртка с трогательной детской вышивкой. Зашнуровывать ботинки она не стала, уставилась на меня, задыхаясь от страха. Я тоже немного оделся – штаны, шерстяные носки. А дверь в мою скромную обитель уже трещала и прогибалась. Агрессоры исполняли сиплую капеллу. В принципе, я мог бы активировать небольшое взрывное устройство, расположенное в днище под дверью (жизнь на выселках обязывает заботиться о безопасности). Незваных гостей, разорванных на клочки, унесло бы метров на тридцать от самолета, а мне пришлось бы вставлять новую дверь. Впрочем, не пришлось бы – зачем вставлять новую дверь, если жить останется три минуты?
– Пошли, детка, не бойся, мы прорвемся… – Я схватил ее за руку и потащил в головную часть салона, где под ковриком у сортира имелся люк. Привычная манипуляция, распахнулась крышка. – Падай, детка, не тормози. – Я спихивал ее вниз. – Сосредоточься, ты знаешь эту дорогу. Под нами багажное отделение, но не вздумай там прятаться, они его проверят… Три шага к носу, отсек для шасси – если хорошенько сжаться, ты пролезешь, попадешь на улицу… Но только не беги, договорились? Отползи, забейся в складку местности – их там навалом, а когда они уедут, вернешься в самолет. Я разрулю ситуацию, не бойся и не психуй.
Она что-то шептала, хватала меня за плечи, загибалась от ужаса. Я знал, что Ада справится, она с характером. Если уж решилась на «адюльтер», чреватый если не расстрелом, то гарантированным изгнанием… Я швырнул ей вдогонку ботинок. Задраил люк, вернул на место коврик и помчался обратно. Дверь уже доламывали, еще чуть-чуть, и полезут «обстоятельства неодолимой силы»! Быстро ликвидировать следы преступления! Я сгреб свечи под иллюминатор – пусть там догорает эта «романтика», консервы обратно в рюкзак, рюкзак – в хозчасть, что еще? Я вертелся, как юла, бросился к шкафу, выхватил оттуда початую бутылку низкосортной самогонки, присосался к ней, вылакав половину, остальное разбрызгал по полу, бутылку бросил рядом с матрасом. И рухнул в гущу одеял как раз в тот момент, когда распахнулась изувеченная дверь, и в самолет полезла гвардия полковника! Один момент – и я оказался в гуще приятного и со всех сторон порядочного общества…
– Здесь он, сука, я же говорил, господин полковник! – гоготал рыжебородый детина, ворвавшийся первым. – Как Ленин в Мавзолее, блин – лежит и ни хрена не делает!
Ох, уж эта немеркнущая способность бравых ратников передавать запахи на большие расстояния! От них разило потом, перегаром, чесноком, несвежей одеждой. Неужели полковник не чувствует, кто его охраняет? Или сам такой? Бедная Ада с ее неуместной чистоплотностью… Я заворочался, что-то пьяно забубнил и раскрыл глаза, старательно мастеря блуждающий взор. Лучезарно улыбнуться? А надо мной уже топали, склонялись брутальные физиономии, одна из которых принадлежала самому могущественному типу на этой земле – полковнику Гнатюку. Кто-то пнул по пустой бутылке – она покатилась и разбилась, ударившись о стену.
– Вот он, артист оригинального жанра, – немного разочарованно протянул мускулистый гвардеец по имени Влас. – Нажрался, скотина…
«Что оригинального в этом жанре?» – вяло подумал я. Пол-литра жуткой самогонки основательно треснули по мозгам, и необходимость прикидываться пьяным как-то отпала.
– Эй, вы чего творите… – забормотал я заплетающимся языком. – Кто дал вам право, я буду жаловаться полковнику… Ба, полковник… Георгий Константинович, я лично хочу вам пожаловаться…
Маршал Жуков, блин.
Выразить ноту протеста мне не дали. Схватили за бока сразу трое, сопротивляться было бесполезно (два дебила – это сила, три дебила – это мощь). Утвердили меня вертикально, при этом дважды ударили по печени и один раз по затылку, отчего я глупо икнул. Удары были не сильные, можно сказать, дружеские. Потом унижения прекратились, и на передний план выбралась багровая физиономия полковника Гнатюка. Крупная рогатая скотина! Живот раздувшийся, как у насосавшегося комара, так и хочется по нему треснуть. Физиономия жирная, небритая, круги под глазами, как у панды. Был же нормальным человеком, а так деградировал, дорвавшись до власти! Самодур, тиран, социопат! Даже любимчиков не держит – ему одинаково противны все, кто его окружают! Впрочем, полковник молодец – в решительности и умении не откажешь. Добраться до вершины не сложно. А вот пробиться через толпу под горой…
– Тебе удобно сейчас говорить, Карнаш? – вкрадчиво осведомился Гнатюк. – Если нет, то мы можем подождать, посидеть тут немного… Что такое, Карнаш? Ты делаешь нецензурное выражение лица?
– Господин полковник… Георгий Константинович… – подобострастно забубнил я, меняя мину. Впрочем, чего я тут раболепствую, как его ни называй, а оно все равно не тонет! – Что случилось, господин полковник? – захрипел я. – Человек культурно выпил, отдыхает, чего вы ломитесь? – И густо закашлялся, когда меня снова хватили по печени. Впрочем, снова не сильно – друзья как-никак.
– Знаешь, Карнаш, ты нам ваньку не валяй и спектакли не разыгрывай, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, зашипел Гнатюк. – Позволь задать тебе всего один вопрос: где моя жена? Поступила информация, что у вас с ней… гм, отношения, и сейчас она находится у тебя.
Какая сука сдала?! – чуть не проорал я во весь голос. Но постарался при этом сделать весьма недоуменное лицо:
– Что вы сказали, господин полковник?
– Повторяю для глухих. – Полковник тоже прикладывал усилия, чтобы не взорваться. – Где моя жена? – Он делал мощные паузы между словами, и я буквально ощущал, как чешутся у него кулаки.
Я сомневался, что нужно портить ответом такой прекрасный вопрос, но отделаться молчанием было бы невежливо.
– Какая из, Георгий Константинович? – спросил я, запоздало сообразив, что это было не лучшее, что я мог спросить. Женщин у полковника Гнатюка было больше, чем требуется среднему самцу. Но Ада считалась любимой. Меня треснули по загривку, я снова икнул, задумавшись, не блевануть ли полковнику в морду. Он мстительно загоготал.
– А ты догадайся, Карнаш. Ты же умный.
– А, та самая, луноликая и солнцеподобная… – Теперь меня ударили одновременно с нескольких направлений. Похоже, это было только начало. Хищно щерясь, полковник занес кулак, и я тоскливо подумал, что над моими зубами и деснами нависла страшная опасность. А после двенадцатого удара мое лицо рискует превратиться в тыкву! Ада, конечно, женщина хорошая, но готов ли я ради нее на всё?
– Подождите, полковник, вы что все, обалдели? – лихорадочно забормотал я. – Откуда мне знать, где ваша жена? Это явный поклеп, наветы недоброжелателей, как вы могли в это поверить? Просто кто-то хочет от меня избавиться, это же ясно, как день… Я даже незнаком с вашей женой, ну что вы, как маленький… Я что, похож на самоубийцу?
– Ты не похож на самоубийцу, Карнаш, – вбивал в мой мозг полковник. – Но ты без башни и парень рисковый. Будем говорить?
– Да что говорить, Георгий Константинович? – возмутился я. – Это измышления и ложный донос!
В заплывших глазах полковника мелькнула тень сомнения. А в принципе, мог бы почувствовать еще не выветрившийся запах своей «любимой жены».
– Поваляем дурака, господин полковник? – деловито предложил перекачанный Влас.
– Валяйте, – резко кивнул Гнатюк, отступая в тень. – Только не убейте мне этого дурака.
Позволить им меня отлупить? Блуждающий взор фиксировал меняющуюся ситуацию. Влас уже целился кулаком в ухо. Ясное дело, драку начинает тот, кто думает, что он сильнее!
– Получай, козел… – Я ударил с разворота, вырвавшись из клешней рыжего. Власа подбросило, он задыхался, булькал и свистел – адекватная реакция на удар в селезенку. Рискнул – и что теперь, шампанское будем пить? Не успели они возопить дружным хором, как я ушел из-под локтя рыжего, и он проделал красивый подъем-переворот, обрушившись в мою постель. Жалко, что мягкая посадка… Не владел я в этот час игровым преимуществом. Помимо обработанных двоих, здесь было по меньшей мере четверо. Они набросились на меня, как голодные зомби – под дьявольский хохот возбужденного полковника! Одному я успел припечатать ладонью по носу, но остальные меня повалили и стали валять. Они валяли меня со всей ответственностью и усердием – плевались матерками, ржали как подорванные. Я скорчился в позе зародыша, закрыл локтями грудную клетку, ладонями – лицо. В последующие пять минут я сполна ответил и за базар, и за козла, и за легкомысленное поведение. Было больно, я обрастал синяками и гематомами, но стойко держался. В принципе, били меня не смертным боем – в противном случае пришлось бы защищаться через «не могу». Продолжалось это несколько минут.
– Ладно, хватит с него, – проворчал полковник. После этого рыжий и Влас нанесли мне еще десяток ударов и отступили. Я встал на корточки и плевался кровью в обросший плесенью радиатор, который годами не мог промыть. Теперь, похоже, придется.
– Полковник, почему вы меня бьете? – прохрипел я.
– А на это нужны особые причины, Карнаш? – под общий гогот поинтересовался Гнатюк. – Ты, кстати, еще не доказал, что у тебя нет интрижки с моей, как ты выразился, луноликой и солнцеподобной. Эй, парни, а ну, обыщите тут все! Проверьте багажное отделение, пилотскую кабину, все сортиры, закутки! Чует мое сердце…
Я приходил в себя, а верные слуги полковника переворачивали вверх дном мой дом. Вытрясли шкафы, скинули ценные вещи со стеллажей, отыскали люк под ковриком. Спустились на нижний ярус, где у них хватило ума перевернуть кладовку, но не хватило – заметить узкий лаз в отсеке для шасси.
– Тушняк и тунец, ну и ну, – присвистнул щетинистый очкарик, высыпая на пол содержимое «криминального» рюкзачка. – Где хакнул, интересно? – ботаник, блин…
Я даже ухом не повел, хотя внутри все сжалось и похолодело.
– Хорошо живешь, Карнаш, – ухмыльнулся полковник, вновь переводя на меня недобрый взор. – Ведь не заставишь тебя жить плохо, верно?
– Так жизнь, как радуга, Георгий Константинович, – выхаркнул я. – Полоса черная, полоса белая. Бывают и на нашей голодной улице праздники живота…
– Мутишь, Карнаш, – неуверенно качнул головой Гнатюк. Я прекрасно понимал этого разжиревшего нетопыря. Душа и сердце подсказывали старому солдату, что Ада и это ничтожество радостно отращивают ему рога, а доказательств не было! Никаких! Он поедал меня глазами, хмурился, прислушивался к голосу интуиции. Единственное, что его удовлетворяло, – это полная власть над моей жизнью. Можно забрать, а если мы сегодня добрые – то можно и обождать.
– Карнаш, тебе разрешили здесь жить, предоставили в распоряжение целый самолет, поскольку… – полковник ехидно ощерился, – он никому из нас на хрен не нужен. Можешь летать, куда вздумается (прислужники гаденько захихикали). Население нашей республики живет в вечном голоде и холоде, в стесненных обстоятельствах, зачастую под землей, в то время как ты на своих нескромных площадях… – Полковник хмыкнул в кулак, с интересом обозрев мои площади. Что-то неприятное заворочалось в груди – не собирается ли он меня их лишить? – Нескромно, Карнаш, нескромно. Да, не спорю, у тебя имеются определенные заслуги…
– Например, та бомба, Георгий Константинович, которую я вырезал из-под вашей зад… простите, машины, – напомнил я. – А потом взорвал в уединенном месте. Прошу простить за дерзость, но кабы не мои действия, вы сейчас бы грелись на солнышке в райских кущах, и апостол Петр таскал бы вам пиво и докучал нудными беседами…
Клевреты недовольно зароптали, а полковник Гнатюк насупился и выпустил облако сигарного дыма. Я преувеличил – кабы не мои действия, то полковник Гнатюк сидел бы сейчас не в райских кущах, а исполнял бы зажигательную хабанеру на адской сковороде. И при чем тут он? От взрыва той памятной бомбы, подложенной «повстанцами» четыре года назад, пострадал бы не только полковник, но и несколько десятков мирных жителей. Он об этом даже не думал. Больше всего на свете полковника Гнатюка удручало то, что он мне чем-то обязан.
– Знаешь, Карнаш, не могу избавиться от ощущения, что ты злоупотребляешь своим привилегированным положением, – в общем-то справедливо заметил полковник. – Возможно, ты и не спишь с моей женой, но на твоем месте я не стал бы расслабляться (на этом месте я расслабился и поздравил себя с победой). До меня тут дошел слушок, что ты подрабатываешь проводником – приводишь в Зону Безопасности людей из города – в обход, разумеется, карантинной службы и прочих бюрократий. То есть заносишь в наши земли потенциальную заразу. Твои клиенты расползаются по развалинам, по подземным катакомбам и не очень афишируют свое присутствие. А это преступление, Карнаш. Держу пари, что в числе твоих протеже были и мутанты, наличие которых в Зоне Безопасности категорически запрещено и карается вплоть до высшей меры. Не нагулялся еще по граблям? Забыл, как тебя ловили три года назад?
– Я вас умоляю, полковник! – вскричал я. – Кому вы верите? Пустой базар, меня ловили за руку? Ну, было пару раз, оступился, проявил несознательность. Но с тех пор ни разу, клянусь вам, Георгий Константинович! В этом городе множество моих недоброжелателей, они и подбрасывают вам недостоверные сведения!
Судя по всему, полку «недоброжелателей» прибыло. Влас и рыжий гвардеец, которых я славно потрепал, смотрели на меня исподлобья. В незатейливых мозговых клетках уже вынашивались планы чудовищной мести. Итоги нашествия были плачевны – предстояла генеральная уборка с перестановкой мебели и недельное лечение на дому. Ныли отбитые члены, чесался синяк под глазом. Но предъявить мне было нечего. Сказать, что они были разочарованы – это ничего не сказать. Но полковник явно приободрился, не обнаружив в самолете своей жены. Он нерешительно почесал бритую макушку (рожки вроде не пробивались), скептически почмокал губами и двинулся к выходу. За ним потянулись клевреты. Но рыжий все-таки отомстил мне! Он демонстративно харкнул на пол, потом расстегнул штаны и, объявив во всеуслышание: «Выпил пиво – отлей красиво!» – стал мочиться на пол! Меня чуть не вырвало, я дернулся, чтобы точным пинком вбить ему половые атрибуты в желудок, но опомнился – ведь им того и надо! Стиснул волю, стерпел. Когда они ушли, злорадно посмеиваясь, я бросился к двери в задней части фюзеляжа, выполняющей функцию входа-выхода, удрученно констатировал, что замок вояки вышибли и за пять минут его не отремонтировать. Я подпер дверь тяжелым ломом. Теперь уж точно не вернутся! А будут наглеть, взорву к той-то матери! На улице стемнело. Я погасил свечу и припал к иллюминатору. За бортом разгулялся ветер – он трепал двери броневика, каждая из которых весила полтонны! Нежданные гости, придерживая головные уборы, грузились в «унитаз». Сквернословил полковник. Слава Богу, сколько прибыло, столько и убыло! Никого не оставили в засаде. Они не мешкали, уезжали второпях, огибая валуны и перепрыгивая канавы. Неуютно на краю «республики». В Оби намного безопаснее. Пусть развалины, но обжитые, благоустроенные, обнесенные кордонами. Коммунизм в отдельно взятом населенном пункте. От каждого по способностям, каждому – минимум, чтобы ноги не протянул. Только гвардия и бойцы так называемой «самообороны» живут нормально. У них приличные отапливаемые помещения, хорошие пайки, развлечения. Им крутят кино по выходным, к их услугам бордели, кабаки, танцполы. Город вздрагивает, когда полковник устраивает «корпоративы» – с водкой, развратом, драками «стенка на стенку», расстрелом мутантов, которых держат в кутузке исключительно для этих празднеств…
Они уехали, сомнений не было. Тяжесть свалилась с души. Я бросился одеваться. Впрыгнул в сапоги, схватил фонарь, машинально нацепил пояс с ножнами. Эта бедняжка совсем там замерзла! Надо помочь ей подняться… Я кинулся к «пожарному» люку, спустился в багажное отделение, где тоже похозяйничали сукины дети. Крышка люка практически сливалась с полом, ее непросто заметить даже с фонарем. А если заметишь, то надо еще додуматься, как ее оттянуть… Странно, почему Ада не возвращалась? Она не могла не слышать, как уезжает рыдван с ее благоверным. Я отжал крышку из хитрого авиационного сплава, протиснулся в узкий лаз – и через пару минут уже выползал из-под фюзеляжа, охваченный волнением.
Звезд на небе, понятно, не было. Где оно – это небо? Возникало ощущение, что с каждым годом на планете остается все меньше кислорода (боюсь подумать, что это не ощущение). Дышалось тяжело, в воздухе присутствовали взвеси пепла, гари, чего-то гнилостного, и даже сильный ветер был не в состоянии это прогнать. Я поднялся, держась за проржавевшую обшивку фюзеляжа. Глаза свыкались с темнотой. В прежние времена вокруг памятника не было возвышений – с одной стороны проезжая часть (проспект Мозжерина), с другой лесополоса. Далее – железная дорога в западном направлении. Но то, что от нее осталось, уже не являлось территорией полковника, и люди в те края не ходили. В новейшее время окружающее пространство казалось какой-то жутковатой целиной. Поверхность земной коры рвалась вдоль, колебалась по вертикали, и сейчас это выглядело, как застывшее море в девятибалльный шторм. Но опасных провалов здесь не было, все давно утихло и склеилось. Я напрягал глаза, всматриваясь в темноту. Открыл было рот, чтобы окликнуть Аду, но передумал. Потянулся к фонарю – и как будто что-то сжало запястье! Я вслушивался, всматривался, сердце убыстрялось. Я различил странный звук между порывами ветра. Хруст, урчание, чавканье… Словно кто-то голодный дорвался до еды… Я слишком туго сегодня соображал. Но такого не может быть в охраняемой зоне! А когда дошло, мурашки поползли по спине, дыхание сперло. Я двинулся на звук, вытаскивая нож, обогнул вывернутую из земли глыбу. Что-то копошилось… Плохо видно в темноте, но, похоже, одно тело лежало, а над ним склонилось другое. Оно и производило неприятные звуки. Урчание нарастало, чавканье делалось нетерпимым. Жар опалил мозг, я бросился, занося клинок. Личность, склонившуюся над распростертым телом, словно пружиной подбросило! Она издала возмущенный рык, но он не перерос в полноценный вопль – я вонзил клинок в основание шеи! Выдернул, второй удар – в подарок! Нежить извивалась, судорожно дергала конечностями, расползались ноги. Я попятился. Мертвое тело свалилось навзничь. Умер – и это хорошо! Не успел я осмыслить событие, как снова что-то шевельнулось – в стороне, за грудой глиняных лепешек. Привстало туловище, издавая аналогичные непотребные звуки. Уперлось в землю передними конечностями, изготовилось к прыжку. Мы метнулись навстречу одновременно! Я даже испугаться не успел. За секунду до столкновения я рухнул этой твари под ноги – и она перелетала через меня. Я откатился в сторону, принял позицию низкого старта. Но на этом все кончилось. Мой противник, сделав кувырок в воздухе, приземлился весьма удачно – головой. Хрустнули шейные позвонки. Он валялся, неестественно выгнув голову, подрагивали конечности. Взбрыкнул, поднялся на «мостик», обмяк…
Меня трясло, как эпилептика, холодный пот заливал глаза. Неужели это всё на самом деле? Да уж, эта жуть основана на реальных событиях, – удрученно комментировал голос разума. Я включил фонарик. Холодный свет вычертил из мрака мертвое тело, принадлежащее мужчине. Рваные обноски, облепленные грязью. То ли куртка, то ли фуфайка – не поймешь. Резиновые сапоги, намертво вросшие в ноги – он не снимал их, должно быть, полгода. Угловатая голова, там, где раньше были волосы, торчали струпья, пропитанные засохшей кровью. Землистое обезображенное лицо, клочки растительности, демонический блеск в мертвых глазах. Во рту – обломанные желтые клыки. Зараженный… Когда планета была еще жива, в изобилии снимали «зомби-муви», где ходячие мертвецы захватывали города и жрали все подряд. Зараза распространялась с космической скоростью, зомби бродили по улицам и набрасывались на все живое. Мы столкнулись с чем-то подобным. Люди заражались от укусов и царапин, ловили инфекцию в воздухе (когда совсем отключался иммунитет), вели себя неадекватно, были прожорливы, как волки, выносливы, живучи, сильны. Реальные персонажи от старых киношных отличались лишь тем, что нынешние не были мертвецами. Они болели, недуг развивался в три этапа, и в принципе их можно было вылечить, если бы нашлось лекарство и желающие собрать эту публику в большую больницу размером с микрорайон. Эти твари жили долго, могли извлекать из себя примитивные звуки, питались любой биомассой, и если очень хотелось кушать, а никакой еды на горизонте не просматривалось, не гнушались поедать друг дружку…
Я бросился туда, где субъект копошился до моего появления. Попятился, рвотная масса поднялась к горлу. На земле валялась растерзанная человеческая рука! Очень знакомая рука – с тусклым колечком на безымянном пальце. Обливаясь рвотой, я помчался обратно, споткнулся о мужика, которого умертвил двумя ударами в загривок. Такой же колоритный персонаж. Скорченные, узловатые, невероятно раздувшиеся пальцы с обломанными когтями. Моложе первого, взамен лица обгрызенная корка, оскаленная пасть, из которой торчали ошметки того, что он ел… Меня рвало пулеметными очередями, ноги не держали. Я свалился на колени перед тем, что осталось от Ады. Подкараулили, твари, беззащитного человека. У них действительно мозги работают! На гвардейцев Гнатюка, вооруженных по самые гланды, нападать не стали… В стеклянных глазах моей любовницы застыла боль – можно представить, какие чувства обуревают, когда тебе зубами выдирают горло! Вся в крови, расцарапанная, без руки, и эта сумасшедшая боль в глазах… Я был туп, как дерево – и лишь порывистый ветер вывел из оцепенения, заставил подпрыгнуть и завертеться с выставленным ножом. Больше никого – иссякли претенденты. Я хлюпал носом, как ребенок, силился сосредоточиться, понять, что же тут произошло. Особо сильных, всепоглощающих чувств я к Аде не испытывал, нам было хорошо в постели, адреналин гоняли туда-обратно… но разве в этом дело? За охраняемый периметр проникли зараженные – новость не из рядовых. Откуда они взялись? Умнеют, научились обходить сигнализацию и посты заграждения? Или это… местные? В Зоне Безопасности хватает не только развалин, но и рукотворных катакомб. Периодически власти устраивают зачистки и облавы, но находят лишь прячущихся мутантов, не представляющих угрозы для общества. Не припомню, чтобы выявляли зараженных в последней стадии болезни. Попытки этих милых людей прорваться в зону имели место, последняя случилась месяц назад. Но действовали зараженные бесхитростно: толпа с диким ревом рванула через минное поле! Координация движений у них нарушена, но это никогда не мешало им быстро перемещаться! Мины взрывались под ногами, люди десятками взмывали в воздух, их рвало на куски, но отдельные все же добежали до позиций – и вояки Гнатюка хорошо оттянулись, сшибая их, как кегли…
Похоже, эти твари реально начинали умнеть. Трясун в груди не унимался. Я не представлял, что можно сделать в подобной ситуации. Сообщить властям о прорыве зараженных? Но тогда всплывет и Ада. Позвольте, поинтересуются власти, а чьи это фрагменты застряли в горле одного из трупов? Обнаружат мертвую Аду в окрестностях моего самолета – тогда мне точно не жить. Стыдно признаться, но я смалодушничал. Я бросился обратно в самолет, выкопал лопату из багажного отсека. Отвинтил крышку с пузырька, бросил в рот две ампулы (как бы я жил тут без этих антибиотиков?). Схватил за ноги трупы зараженных, поволок их подальше от самолета. Метрах в семидесяти нашел небольшую площадку и принялся торопливо рыть могилу. Штык лопаты вонзался в сухой грунт, земля с трудом поддавалась. Я выворачивал сухие комья, разбивал ссохшиеся пласты. За первым слоем пошло веселее. А закончилось полным провалом! Вздрогнула земля под ногами, и целый пласт грунта вместе со мной начал проседать! Дыхание перехватило, я вовремя попятился. И через мгновение в том месте, где я пытался вырыть яму, красовалась бездонная дыра с ободранными краями! Так и до инфаркта можно довести… Чего-то экстраординарного, впрочем, не случилось. Всякое бывает. Провалы грунта случаются повсеместно – как результат непрекращающихся сейсмических событий. Земная поверхность то оседает, то вспучивается. Временами образуются гигантские воронки, засасывающие здания. Дождались на свою голову конца света…
Я опасливо приблизился к краю пропасти, посветил фонариком. Дна не видно. Оно и к лучшему. Меньше усилий. Я подтащил к обрыву мертвые тела и поочередно сбросил их в пропасть. Прислушался – они летели секунд восемь. Невольно передернул плечами, представив, что в подобную бездну однажды сверзится мой самолет. Схватив лопату, я припустил обратно к самолету. И снова давился рвотой, заворачивая Аду в покрывало, туда же положил истерзанную руку. Эта женщина требовала достойного погребения. Я положил ее на плечо и понес на юг – в сторону железной дороги, давно превратившейся в «монорельс». Триста метров от самолета – и снова с осторожностью рыл могилу, стараясь не стучать лопатой по грунту…
Была уже ночь, когда, потрясенный, полностью обессилевший, я доволокся до дома, волоча лопату, и привалился к фюзеляжу, переводя дыхание. Ночка выдалась непростой. Но сюрпризы еще не кончились! Они валились как из рога изобилия! Движение за спиной! Я его, скорее, почувствовал, чем услышал. Воздух напрягся, смрадом повеяло, я уже знал, что подвергаюсь атаке! Оттолкнулся от фюзеляжа, сжал лопату обеими руками – и резко, на выдохе, отправил ее по дуге себе за спину!
Я врезал этой твари точно по виску! Так мы еще и дама! Она не долетела до меня со своими растопыренными когтями, свалилась, как подкошенная. Я активировал фонарик и на всякий случай отодвинулся. Точно, женщина. Я оглушил ее довольно качественно. Не старая, в пахучих лохмотьях не по сезону (интересно, невольно я задумался, они способны чувствовать холод?), редкие волосы, «аппетитные» проплешины на черепе. Лицо в коростах, в засохшем гное. И главный признак прогрессирующей заразы – воспаленные, выкаченные из орбит глаза с демоническим блеском. Они блуждали, расширенные зрачки носились по карусели. Дрожали и уже отрывались от земли деформированные конечности – опухшие пальцы с узловатыми наростами на суставах, обладающие необычайной силой и завидными хватательными способностями – еще один признак съедающей организм заразы. Больная пробуждалась – такое ощущение, что из нее насосом выпускали воздух, а потом накачивали. Остановились глаза – они не щурились от яркого света, молния взорвалась в глубине глазных яблок! Оскалилась пасть, унизанная острыми зубами. Я занес лопату и перерубил ей горло – стараясь не думать, что когда-то это была обыкновенная женщина.
После этого я взял лопату наперевес, пристроил фонарь и принялся вглядываться в темноту.
– Ну что, твари, есть желающие? – процедил я. – Подходите, накормлю…
Мог бы не стараться. Претендентов больше не было. Возможно, только трое проникли на охраняемую территорию (первая ласточка), и пока мужчины рыскали вокруг самолета, их подруга блуждала в стороне. Тяжело вздохнув, я обхватил ее за лодыжку и поволок к провалу в грунте, куда уже спустил двоих…

Вернувшись в самолет, я проверил все двери, люки, подогрел воду на примусе и принялся оттираться от грязи. Проглотил еще одну таблетку тетрациклина, запил самогонкой из картофельных очистков, небольшие запасы которой у меня имелись. Зарылся в одеяла, еще хранящие ароматы живой Ады, сунул под подушку пистолет Ярыгина с обоймой на 18 патронов и начал мучиться бессонницей. Сна не было ни в одном глазу! Попытки подружиться с головой тоже результата не приносили. Меня корежило, плющило, тоска съедала заживо. Из обрывков воспоминаний, прыгающих перед глазами, складывалась целая эпоха…
Меня звали Алексей Карнаш. Мне было 23 года, когда 26 июня 2016 года разразилось глобальное несчастье. Прошлое ушло, осталось в далеких закоулках памяти. И с каждым годом отодвигалось еще дальше. Служба в армии, куда я загремел после неудачной попытки получить высшее образование. Год в Забайкальском военном округе, по окончании которого, в отличие от большинства однополчан, у меня не выработалось стойкое отвращение к армии. Два года по контракту в 21-м отряде специального назначения «Тайфун», дислоцированном в Сосновке, под Хабаровском. Наслужился до отвала, вернулся на гражданку в Новосибирск, друг отца предложил работу в службе безопасности торгового центра «Континент». Неплохая зарплата, ипотека, квартира в «хрущевском» доме рядом с вокзалом. Любимая девушка Маринка – худенькое чудо с черными как смоль волосами. Она была на два года старше меня, работала в детской комнате полиции, но ни первое, ни второе нисколько не коробило. Я влюбился с потрохами – и взаимно. Маринка переехала ко мне, мы вели хозяйство, планировали совместную жизнь. Воспоминание об этом чуде было единственным, что связывало меня с прошлым. Отступало ВСЁ, а она оставалась – смешливая, хорошенькая, чуток вульгарная (и это лишь добавляло пикантности ее образу) – сколько лет прошло, а она стояла перед глазами, но уже не смеялась, а смотрела с укором и горечью…
Слово «человек» тогда еще не звучало горько. Был отличный солнечный день, последнее воскресенье июня. Новосибирск отмечал очередной День Города. Мэр чего-то вещал с трибуны, установленной на центральной площади Ленина. Пространно говорил про 123-ю годовщину, впечатляющие достижения, про полную перемену облика огромного сибирского мегаполиса. Город действительно смотрелся неплохо. Строительный бум, сияли небоскребы, возводились новые жилые кварталы, строились дороги. Население росло – в то время как по всей стране оно уменьшалось. Шутили – ну, точно, быть столице. В этот день в центре города перекрыли улицы, молодежь шаталась по проезжей части. Выступали музыкальные коллективы (заманили парочку столичных групп), проводились конкурсы, праздничные мероприятия. Лично мне подобные празднества были не интересны. Я припарковал машину недалеко от площади Станиславского, отправился к дому родителей – они жили в современной десятиэтажной высотке. Меня ждали, я звонил за несколько минут до этого – мама что-то готовила, отец путался у нее под ногами. К своему стыду, я навещал их не так уж часто, все дни были расписаны. Было четыре пополудни, я пересекал детскую площадку… Земля подпрыгнула так, словно рядом ахнула атомная бомба! Ужасный гул, закладывающий уши. Как в бреду, контуженный, я метался между детскими грибками, тупо смотрел, как дом моих родителей проваливается в никуда! Практически все десять этажей ушли под землю, а они проживали на втором! Осталась лишь невнятная горка из развалившихся конструкций. Трещины бежали по земле, я помнил, как перепрыгнул через одну из них, а парень, бегущий рядом, не успел – и вопль его звучал довольно долго… По широкой улице Титова метались люди, падали дома, рассыпались, будто картонные. Старые здания складывались внутрь, новые валились плашмя, еще парочка осела в грунт. Это было дико, словно не в этой жизни… Мощные толчки следовали один за другим. Рушились старые «сталинские» здания, опоясывающие площадь Станиславского, вздыбливалась земля, проезжая часть. Валились, как подкошенные, деревья и столбы с рекламными щитами. Искрили провода. Переворачивались машины, кричали под развалинами раздавленные люди. Я увернулся от летящих по воздуху качелей, рухнул в яму, оставшуюся после того, как из нее вырвало тополь. Когда очнулся, толчки затухали, город лежал в руинах. Мой старенький «Ниссан» расплющился под мебельным фургоном. Пыль стояла столбом. Стонали раненые. Пошатываясь, я добрел до того, что осталось от родительского дома, рухнул на обломки, ползал по ним, плакал, ворочал какие-то хлипкие конструкции. Вероятно, меня оттащили – поскольку конструкции обрушились, а я все еще был жив. Мысль подбросила – Маринка! Она осталась дома. Но я находился на левом берегу Оби, а она осталась на правом, в квартире у вокзала! Сотовая связь приказала долго жить – как и вся инфраструктура. Я бросился на площадь Станиславского, свернул на улицу с таким же названием, ведущую к выезду на Димитровский мост. Повсюду громоздились развалины, хрипели искалеченные люди. Густая пыль висела в воздухе. Возможно, я бы смог найти исправную машину, но проезжая часть перестала существовать! Все восемь полос улицы Станиславского оказались завалены обломками рухнувших зданий. Эта улица в связи с праздником была перекрыта, по ней гуляли люди. То, что я увидел, не помещалось в голове. Хаос, обломки, разошедшийся асфальт. Повсюду трупы – в основном молодежь. Раненые, искалеченные, лужи крови, оторванные конечности. Метались уцелевшие, обезумев от страха, не зная, куда бежать. Я мчался вниз по улице, перепрыгивая через препятствия – у меня была хорошая физическая подготовка (да, собственно, и осталась). Со мной бежали другие люди, и в районе площади Труда таких, как я, набралась большая группа. Мы перебирались через рухнувший путепровод. В момент удара по нему проходил товарный поезд, и теперь все окрестности площади были завалены перевернутыми вагонами. Мы бежали дальше – через площадь Энергетиков, где рухнул крытый мост пешеходного перехода, мимо дымящихся развалин гигантской ТЭЦ-5, горящего автосалона. За спиной кричали люди – они запутались в обрывках проводов и вмиг обуглились под высоким напряжением. Дамба моста казалась относительно целой. Горели торговые центры, которых понастроили там выше всякой меры. Я задыхался – трудно бежать километр за километром по пересеченной местности. Часть пути удалось проехать на машине – от силы метров восемьсот. Потом опять всем счастливчикам пришлось спешиваться. Димитровский мост стоял – изрядно покосившийся, но стоял! А за ним, на правом берегу, над центром города висело черное облако из дыма и пыли! Куда-то пропали все небоскребы, возведенные за последнее десятилетие, просматривались лишь руины, над многими из них уже вставало зарево пожаров. Взрывались автозаправки, газораспределительные станции. Мостовые конструкции трещали, ходили ходуном, с них сыпались в воду бетонные элементы. Я бежал в толпе себе подобных и молил Бога, чтобы добежать. Бога не было – я точно убедился, но лично я через мост перебежал. Помню толчок, дрожь прошла по изувеченному дорожному полотну, кричали охваченные страхом люди. Я катился, обрастая шишками и синяками, а когда поднялся, взору предстало незабываемое зрелище. Громадный Димитровский мост (один из трех автомобильных мостов через Обь) переломился примерно посередине, его фрагменты обрушивались в реку, сыпались, как горох, люди, не успевшие его перебежать, легковые машины, неуклюжий троллейбус…
Я плохо помнил, как карабкался на насыпь над заваленным тоннелем, куда-то брел – мимо остова гостиницы «Сибирь», горки кирпичей, оставшейся от знаменитого театра «Красный факел». Снова трупы, дезориентированные люди. Никаких спасателей, никаких карет «скорой помощи»… Над привокзальной площадью висел густой смог. Вокзал «Новосибирск-Главный» горел, как промасленная ветошь. Высотная гостиница, благополучно стоявшая с 1973 года, рухнула на пятиэтажку, в которой я жил с Маринкой в небольшой двухкомнатной квартире… И вновь я ползал по обломкам, глотая слезы, не верил, что это со мной, здесь и сейчас. Вокруг меня копошились уцелевшие горожане, но я никого не замечал. Тупо сидел на обломках, таращась в одну точку. Разбирать завалы было некому, да и нечем. Помощь не пришла. Огромный город, раскинувшийся по берегам Оби, был полностью разрушен. Кто-то горько пошутил в эти часы, мол, единственный положительный момент в случившемся – теряет смысл вопрос: где взять деньги и чем платить за ипотеку?
Временами разражались афтершоки, и падало все, что еще не упало. Потом вроде стихло. Но на этом катаклизм не закончился. От удара подземной стихии раскололась дамба плотины Новосибирской ГЭС, и воды Обского водохранилища двинулись на город! Не сказать, что они достигли его в одночасье и затопили всё, но радости событие не добавило. Правобережная часть несколько дней напоминала Венецию, потом все прошло. Никто не смог бы аргументированно объяснить, куда подевалась вода – судя по всему, в результате катаклизма верхние слои земной коры стали своеобразной губкой за счет образовавшихся провалов и полостей, в них и канули воды Обского моря, оставив после себя гнилостную вонь. И с руслом великой сибирской реки стали твориться чудеса. А на третий день Западно-Сибирскую равнину затянуло дымом и завалило вулканическим пеплом. Атмосфера насытилась этой гадостью, и дым воцарился над землей на многие годы…
Многие впоследствии задавались вопросом: что произошло? В какой степени пострадала планета? Судя по отсутствию спасателей и молчанию эфира, накрыло ВСЁ. Природа сделала то, что не смогли сделать политики и разогнавшийся технический прогресс. Причем Сибири еще повезло. Связи не осталось НИКАКОЙ. Ни сотовой, ни проводной, ни Интернета. Я смутно помнил, как после памятного «Дня Города» я и несколько десятков выживших ютились в уцелевшем помещении Дворца культуры железнодорожников. Там имелся кружок радиолюбителей. Какой-то умелец всеми днями крутил ручку настройки допотопного приемника, слал в эфир позывные, выстукивал «точки-тире». Временами нарывался на сигналы SOS, на призывы о помощи – из Америки, из Европы, из Австралии. Пару раз «дозвонился» до Москвы, но вскоре и эта ниточка оборвалась. Картина складывалась примерно следующая. Геофизики предупреждали: Земля вошла в стадию повышенной сейсмической активности, шансы глобальной катастрофы невелики, но есть. По закону подлости – если неприятность может случиться, значит, тому и быть… Серия мощных землетрясений, сопровождающаяся извержениями вулканов, накрыла планету практически одновременно. Атака стихии была настолько мощной, что произошел всемирный потоп, часть материков ушла под воду, а там, где многие тысячелетия плескался океан, выросли горные массивы. Земная ось сместилась. Разрушались плотины на крупных реках – даже в глубинных частях материков – смывало целые города (после того как они уже разрушились и сгорели). Перестали охлаждаться атомные реакторы электростанций – даже там, где сработала защита и выдержали стены. Начались десятки неуправляемых ядерных реакций. Сеть локальных «чернобылей» накрыла планету. Тонны радиоактивных элементов взмыли в атмосферу, во многих районах земного шара началась ядерная зима. Одновременно пробудились супервулканы, атмосфера насытилась огромным количеством пыли, пепла от масштабных пожарищ и извержений. В Сибири атомных станций не было, и до вулканов было далековато (за исключением камчатских), поэтому здесь еще можно было жить и дышать. И отрадный момент, что ужас разразился летом, а не в разгар трескучей сибирской зимы…
Трудно сказать, сколько выжило людей. По моим представлениям, каждый шестой или седьмой. Множество раненых, искалеченных – большинство из них гибло, не получив квалифицированной медицинской помощи. Тысячами умирали слабые пенсионеры, дети. В дыму загибались аллергики. Оставались сильные и выносливые. Государства больше не было, выжившие чиновники самоустранились от дел. Проблем с продуктами пока не возникало – люди тоннами выносили съестное со складов, из многочисленных супер– и гипермаркетов. Уже вспыхивали драки за добычу, перестрелки, поножовщина. Сколачивались банды, бесчинствовали мародеры. Даже законопослушные граждане, чтобы выжить, были вынуждены примыкать к преступным группировкам. Смрадный запах царил на улицах, кишели бактерии, вызывая эпидемии. Трупы не вывозили – некому было этим заняться, – и тела разлагались, служа источниками смертельных болезней. За считаные недели в разрушенном городе воцарились анархия и террор. Уголовники и прочая маргинальная мразь правили бал. Полиции больше не было – полицейские сами сбивались в банды. Прошел слушок, что выживший губернатор Турченко собирает вокруг себя людей, организует что-то вроде коммуны – для тех, кто не потерял надежды жить нормальной жизнью и восстановить хотя бы часть утраченного. Слухи не были лишены оснований. Как, впрочем, и последующие – о том, что хорошо оснащенная банда атаковала позиции людей губернатора на площади Свердлова у здания областного правительства, уничтожила мужчин, разогнала детей, а женщин увела с собой. С тех пор я не припомню, чтобы в центральной части города кто-то пытался наладить мирную жизнь. Несколько раз какие-то умалишенные атаковали развалины ДКЖ, где мы жили с двумя десятками несчастных. У одного из этих недоумков я отобрал АКСУ (явно разгромили отделение полиции), положил троих, остальные откатились, но затишье продлилось недолго. Центр города превращался в бурлящую криминальную клоаку – соперничали банды, лилась кровь, царило насилие. «Перебирайтесь на левый берег, – посоветовал на смертном одре раненный в живот начальник дорожного конструкторского бюро при железной дороге. – Там не было наводнения – левый берег поднят относительно правого – значит, меньше причин для эпидемий. И вряд ли там идет такая дележка территории…»
Дележка, как выяснилось, шла везде. Но умирающий был прав – в «престижном» центре нормальным людям делать было нечего. Нет смысла описывать эту одиссею – как пробирались к реке через смешанную с землей «Нахаловку», плыли на какой-то дырявой лодке. Гибли спутники – от пуль, от лихорадки… Я плохо помнил эти перипетии. Отстреливаясь, убегали от банды, бесчинствующей в Затоне, тонули в разливах нефти… Но отлично помнил пожилого «ботаника» – профессора технического университета, которого уже поставили к стенке, но мы с товарищами опередили, отправив к праотцам пьяных зеков. Он поделился своим видением ситуации: мол, то, что случилось, молодые люди, это, конечно, беспримерно, но всего лишь цветочки. Мы живем не просто в городе-миллионнике, а в городе, напичканном смертельно опасными производствами. За примерами ходить не надо – всемирно известный центр вирусологии «Вектор», завод химических концентратов – с его оружейным плутонием и обогащенным ураном, ядерный реактор в институте ядерной физики Академгородка… Список можно продолжить, расширить и углубить. И вся эта гадость уже выбирается, а то и выбралась на волю, осваивает территории городских кварталов, вступает в реакции. Штаммы зловещих и малоизученных болезней, взаимодействующие с радиацией и прочими продуктами вредных производств – вы знаете, молодые люди, что они могут натворить? Никто не изучал эту тему. Даже один из упомянутых компонентов – причина массовых бедствий, что же произойдет, когда они начнут взаимодействовать? Жуткие эпидемии невиданных болезней, мутации, полная ликвидация всего живого или, наоборот, – возникновение новых извращенных форм жизни… Нужно бежать из этого города как можно дальше, убеждал нас ученый, уж поверьте моей научной интуиции и моему авторитету в ученой среде. Не спорю, на левом берегу Оби немного лучше, чем на правом, концентрация вредных производств там гораздо ниже. Но жить там все равно не стоит – лишь малая толика времени, и зараза накроет весь город… Мы потеряли профессора в беготне по разрушенному городу. Понятия не имею, что с ним случилось. Дорог из города больше не было – они уносились в пропасть, громоздились кряжи, которых раньше не было, все выезды из мегаполиса превращались в ловушки. К востоку от Новосибирска образовалась огромная котловина – в ней теперь плескалось новое море. На западе господствовал какой-то хаос. Люди уходили в неизвестность и не возвращались. Я тоже участвовал в одной из подобных экспедиций.
Нас было два десятка – крепких здоровых мужиков, вооруженных автоматическим оружием. Мы шли на запад, вдоль вздыбленного железнодорожного полотна. Миновали город Обь, дошли до Чика, от которого осталась невнятная горка руин. Мы двигались с черепашьей скоростью, теряя людей. Троих скосила лихорадка, она развилась за считаные часы. Двое провалились в карстовый колодец, двое попали под сель. Нас топтали одичавшие кони, вырвавшиеся из местного племенного завода, атаковали озверевшие собаки, дважды подвергались нападению волков. А когда перед нами встал неодолимый глиняный вал, силы и желание пробиться на запад полностью иссякли. Судьбу не обманешь, да и что нам делать в пустынной Барабинской низменности, даже если туда прорвемся? Играть в пятнашки с быстроногими волками? Возвращаемся в город Обь, – решили мы, – к черту Новосибирск.
Это было правильное решение. В город Обь шли не мы одни. Брали туда не всех, но нас взяли – мы были молодые и крепкие. Уставшие, но не устаревшие, не без юмора прокомментировал офицер Российской армии, производящий отбор беженцев. Власть на территории Оби взяли военные. Местная часть, пострадавшая и обескровленная после удара стихии, сумела наладить оборону и взять под контроль мощные генераторы и огромные запасы авиационного топлива аэропорта Толмачево (не все емкости сдетонировали). Сюда пришли солдаты из полка, стоящего под Шилово, – они тащили на себе все, что осталось от арсеналов. Потрепанным войском, осуществившим героический «железный прорыв», командовал сорокалетний полковник Гнатюк. Он и встал во главе новоявленной «республики», сместив не склонного к дворцовым переворотам полковника Мышинского, командовавшего гарнизоном местного военного городка. Еще одна беспримерная экспедиция, когда полторы сотни бойцов – в бронежилетах, увешанные оружием, на чудом сохранившейся барже переправились на правый берег, отмотали пешком четыре километра и вторглись в расположение бывшего Новосибирского гарнизона на улице Воинской. Банда, считавшая эту местность своей, была ликвидирована полностью. Арсеналы еще не все разграбили. Вояки вывезли все, что представляло хоть какую-то ценность – оружие, боеприпасы, генераторы и калориферы, лекарства и продукты. Подобные экспедиции совершались потом не раз (мощные бульдозеры при этом расчищали проезды) – опустошались склады, в том числе аптечные, торговые центры, заводы, фабрики. Всё добытое свозилось в Обь. Город-спутник, расположенный в 17 километрах от Новосибирска, превращался в хорошо охраняемую зону. Его окружали минные поля, ряды колючей проволоки, по всему периметру стояли датчики охраны. Не менее двухсот людей одновременно несли караульную службу. Имелся фильтрационный пункт, просеивающий прибывающих в город беженцев. Больных и старых разворачивали, их дальнейшая судьба никого не интересовала, остальные проходили медицинский осмотр. Продукты раздавали по карточкам. В самом городе бульдозеры расчищали завалы, укреплялись и утеплялись относительно сохранившиеся здания. Люди с горем пополам обустраивали развалины, теснились в землянках, и нередко землянки многочисленными ярусами уходили под землю, переплетаясь меж собой лабиринтами подземных артерий вымершего города. В этих своеобразных «небоскребах наоборот» и таились скрытые резервы современного градостроительства.
Первая зима стала серьезным испытанием. Она пришла, как всегда, внезапно, температура упала ниже минус тридцати. Снега было немного, но всю округу сковала корка льда. Генераторов не хватало, на дрова пустили окрестные леса, но это мало спасало. Люди гибли в массовых количествах – ночью засыпали, а утром не просыпались. Лопались трубы, вставала техника. Весна пришла, как божья милость… К следующей зиме подготовились лучше, худо-бедно налаживалась инфраструктура. Разбивались теплицы, выращивали картошку – в условиях вечного полумрака она вырастала до размеров грецкого ореха. Разводили кур, свиней. Но еда все равно оставалась в дефиците – к тому же скудели запасы консервов и других малопортящихся продуктов.
Несколько раз гвардейцы Гнатюка отбивали атаки каких-то банд, мечтающих поживиться местными складами. Погода ухудшалась, приток «здоровых и молодых» оборвался, зверствовали инфекции и эпидемии. Население старело – год в бесчеловечных условиях шел за три. Но «республика» жила и защищалась. Люди Гнатюка совершали вылазки в Новосибирск, возвращались с добычей и потерями. Мутантов изгоняли, распространение заразы прерывали на корню, жестко. В 2028 году под развалинами бывшего периферийного городка проживало в общей сложности не меньше пятнадцати тысяч человек, что было сопоставимо с численностью населения в «докризисные» годы. А в городе Новосибирске в это время…
Город попросту перестал существовать. Он превратился в призрак, в вымершего динозавра. Там еще обитали какие-то люди, но они забивались в норы, доживали свой век в вечном страхе, холоде и голоде. Лютовали банды, сражаясь в основном друг с другом за кое-где сохранившиеся запасы еды и горючего. Город накрыло именно то, о чем вещал профессор технического университета. Взаимодействие химии с радиацией приносило интересные плоды. Появлялись собаки-мутанты, люди-мутанты. Возникали «зомби» – именно из их компании была троица, умертвившая Аду. Сначала на отдельных территориях – нагоняя ужас на людей и мутантов (собственно, мутанты и были безвредными бывшими людьми), потом они захватывали район за районом, их становилось больше, они зверели, превращались в прожорливых монстров, сбивались в стаи. Их называли бесхитростно – «зараженными». У этой публики деформировались тела – особенно головы и верхние конечности. Они были, в принципе, теми же мутантами, только куда опаснее. Сильные, вечно голодные из-за ускоренного метаболизма. Никто не знал, как передается эта болезнь – возможно, через кровь, возможно, через воздух. Приходили тревожные сообщения, что они уничтожили в городе уже несколько банд, потихоньку выдвигаются в западном направлении. Потом та памятная атака, когда они на шару пытались прорвать ограждение. Потом проникновение этой троицы к моему самолету. Как прошли? Проползли по подземным полостям и пещерам? Хорошо, если действовали отдельно от коллектива, и их было только трое. Тогда какая-то фора у властей есть. Я не мог держать информацию в себе! Я был обязан поделиться с властями! В конце концов, атаку троицы необязательно связывать с женой полковника в моей постели. Я должен был не спать, а бежать в город, бить во все колокола!
Но сон пришел, когда его уже не ждали. Я много выпил, много пережил, еще и поработал – отключился без задних конечностей…

А утром меня посетила мысль, от которой я вздрогнул и перекрестился: не пора ли менять место жительства? К черту, какая только дичь по утрам не приходит в голову… Пейзаж в иллюминаторе оставался прежним, зараженные по крыше не топали. Холодный чай с плесневелыми сухарями, теплая одежда, не стесняющая движений, хорошо скрывающая нож и пистолет. Перед уходом из самолета я вскрыл пузырек с антибиотиками, проглотил две таблетки. Добывать антибиотики с каждым годом становилось сложнее. Это не было панацеей, но какую-то пользу они приносили, защищая организм. Убивали микробы, бактерии, предохраняли от инфекционно-воспалительных заболеваний. В ходу был не только тетрациклин, а также доксициклин, хлортетрациклин – до катаклизма их применяли в ветеринарной практике, а сейчас уже было без разницы. Упаковка и субстанция значения не имели – глазные мази, мази для наружного применения, порошки, таблетки, покрытые оболочкой…
Вчерашние события уже казались дурным сном. Когда я выбрался из самолета, меня не окружила толпа оголодавших монстров. Утро было относительно светлым, дым поднялся, и можно было не отхаркиваться через каждые несколько вдохов. Похоже, организмы у людей перестраивались. То, что было ядом 12 лет назад, уже неплохо усваивалось и не вызывало отчаянных неудобств. Я брел по «целинному» полю, тщательно глядя под ноги и по сторонам. Дистанция от самолета до города составляла полтора километра. Через двадцать минут я уже шагал с невозмутимым видом по улице Ломоносова, свернул на ЖКО Аэропорт, оттуда – на улицу Военный городок. Развалины многоэтажек заросли тленом. На первых этажах обитали люди – там стены заново обкладывали кирпичами, упрочняли полы, лестничные пролеты, подпирали потолки бетонными колоннами на случай серьезных «сейсмических событий». Словно гаражи-ракушки, между зданиями пестрели выпуклости на ровном месте – входы в подземные лабиринты, где проживала добрая половина населения. Деревьев в городе не осталось. Нормальных тротуаров тоже не было. Но основные проезды и проходы расчищали, и в городе, как ни странно, существовало автомобильное движение. Впрочем, не такое, чтобы нетерпеливые автолюбители скапливались в пробки. Мимо меня по разбитой проезжей части протащился старенький японский грузовик, набитый коробками. Из кабины струился сизый дымок – водитель курил зловонный самосад. За грузовиком проехал микроавтобус на гусеничной платформе, обшитый стальными листами – собственность караульного батальона, на котором сонных (но сытых) вояк развозили по постам. В конце улицы показался патруль – трое бородатых гвардейцев в камуфляжных бушлатах и вязаных шапочках. Один из них что-то вещал в рацию, другие зевали и равнодушно смотрели по сторонам. Горожан на улицах было немного, бесцельные прогулки потеряли смысл, а «час пик» уже прошел. Женщина в платочке и ватнике робко семенила вдоль ободранного фундамента, опасливо косясь в мою сторону. Двое волосатых мужиков не самого атлетического сложения – в стареньких пальто и драных треухах – волокли в свою норку ржавый генератор. Впрочем, на углу Военного городка и ЖКО Аэропорта было многолюдно. Жителям окрестных домов привезли еду, и они выстраивались в очередь под бортом грузовика, выбираясь из развалин и подземелий. Дисциплину отточили – никто не лез без очереди, люди ждали, зябко кутаясь в обноски. Кто-то надрывно кашлял. Нормы с каждым годом снижались, но и это горожане сносили стоически. В блокадном Ленинграде было тяжелее! Каждый брал положенную пайку в тонком полиэтиленовом пакете, уносил в свое жилище. Раздатчик пищи делал отметку в суровом гроссбухе, переходил к следующему соискателю. «Высокая мода» в этом сезоне подразумевала полный отказ от элегантности и человекоподобия. С каждым годом мирные жители Оби все больше напоминали бомжей. Брать одежду было негде, скудеющие складские запасы обслуживали только силы самообороны. Люди кутались в заношенное старье, заворачивались в дырявые покрывала, оборачивались шарфами, спасаясь от промозглого ветра. Летом было проще. А вот с приходом осени, когда усиливались ветра и резко опускалась температура…
Резиденция полковника и управа его делопроизводителей располагались в здании бывшей начальной образовательной школы номер один. По назначению оно не использовалось: детей в городе было мало, а для тех, что имелись, учеба была не главным. Полковник Гнатюк решительно выступал против всяческих школ и им подобных заведений. Обучали в городе лишь основам выживания – на практике. Здание не сильно пострадало – благодаря своей приземистости и прочным стенам. Унизанное решетками, антеннами, усиленное броневыми листами, отгороженное от мира барьерами из кирпича и мешков с песком – оно выгодно отличалось от окружающих строений и могло выдержать небольшой артобстрел. Резиденцию охраняли полтора десятка гвардейцев. Они хмуро смотрели, как я сбавляю шаг, колеблюсь, но в итоге меняю решение и отправляюсь дальше. К волку в пасть никогда не поздно. Я обернулся, прежде чем свернуть за угол. Гвардейцы задумчиво смотрели мне в спину, борясь с искушением если не выстрелить, то хотя бы забросать камнями. Не скажу, что я такая уж известная личность в этих краях, но способен доставить кое-кому неприятности. Иногда я посещал бордели и кабаки, где свободные от службы воины проводили время, и там у нас случались не только дружеские беседы…
Для начала стоило подкрепиться. Ближайшее заведение, где я мог насытить свой желудок не только гнилыми отрубями, располагалось в подвале соседнего дома. Именно здесь собирались в вечернее время служивые, выясняли отношения, веселились, дрались. Вывески не было, но все знали, что заведение называется «Иван да Марио» – по именам хозяйничающих там родных братьев (смешно, но бывших акробатов). Я спустился в мрачноватое помещение, обитое строительными плашками и озаренное светом свечей. Драгоценное электричество в дневное время предпочитали не изводить. «Безъяйцевые близнецы» (как справедливо окрестили эту парочку завсегдатаи заведения) были на месте. К счастью, только они. Ни одного посетителя. Эти двое практически не отличались друг от друга. Обоим под пятьдесят, одутловатые, сутулые, длиннорукие, одетые в одинаковые ватные жилетки. Но отличались они элементарно – у Ивана под правым ухом красовался рваный шрам, а у Марио точно такой же был под левым, что всегда являлось причиной подколок и острот. В данный момент один из них шкрябал шваброй щетинистые полы, а другой наводил порядок за барной стойкой, уставленной муляжами бутылок. Вернее, сами бутылки были настоящими, но вот их содержимое не имело отношения к спиртсодержащим напиткам. От греха подальше, как говорится. Драки и стрельба в заведении – явление рядовое. Все нужное для посетителей хранилось под стойками и в железных ящиках.
– Убиться веником! Пречистая сила! Какие люди в Голливуде! – добродушно прогудел Иван, узрев мою смиренную физиономию, и на всякий случай покрепче обхватил швабру. – Лучший друг Георгия Константиновича!
Народная молва рвалась через время и пространство, и, похоже, эти двое знали обо мне больше, чем я сам. Но я помалкивал – пусть их. Кто мелко плавает, тот громко квакает.
– Достойный представитель талантливой молодежи, – поддакнул Марио, как бы ненароком отодвигая бутылку, за которой хранил пистолет. – Герой нашего времени, блин. Ты чувствуешь, Иван, как нас охватывает ощущение полной безопасности?
– Чувствую. Держу пари, что он не просто так свалился, – сказал Иван, подмигивая водянистым глазом. – С посланием мира и дружбы, так сказать. А смотри-ка, он неплохо выглядит. Такой брутальный, недавно постирался.
– Ага, и только за это ему уже положен международный трибунал, – ощерился Марио. – Ты не знаешь, Иван, наш Карнаш так и живет на выселках в своем самолете?
– Так и живет, – подтвердил Иван. – Отдельно от всех. Сырьевой придаток при энергетической империи. А ты не знаешь, почему он помалкивает, как партизан на допросе в гестапо? Может, спросишь у него?
– А почему это я должен спрашивать? – удивился Марио. – Тебе интересно, ты и спрашивай. А мне вот, знаешь, братан, это ни капельки не интересно.
Они издевались еще несколько минут, а я стоически вырабатывал терпение. Потом стянул головной убор и пристроился за крайним столиком. Они изумленно на меня уставились.
– Ну, ша, акробаты, – сказал я, – довольно. Может, покормите, в конце концов?
– Может, тебя еще и напоить? – не поверил своим ушам Марио.
– Можно, – кивнул я. – Пару пива, не больше. А то дела, знаете ли.
– Ну, ты наглец, Карнаш, – расстроился Иван. – Можно подумать, ты не знаешь, кого мы тут кормим и поим. Или у тебя есть парочка золотых слитков?
– Есть, – сказал я, достал упаковку тетрациклина и выбросил на стол. Иван тут же ее прибрал и, недоверчиво похмыкивая, принялся разглядывать.
– А мне? – сказал Марио.
– Держи. – Я извлек из бокового кармана компактную коробку и тоже положил на стол.
– А это еще чего? – насторожился Марио.
– Энергосберегающая лампочка, – объяснил я. – Практически вечная штука. Фирма «Филипс». Будете беречь свою энергию до полного посинения и не трястись за вечно горящие лампы. Серьезно, парни, штука новая, ни разу не побывавшая в употреблении. Ну, как новая, – допустил я. – Двенадцать лет назад она точно была новая.
– Ты прямо Санта-Клаус, – восхитился Иван. – Почаще заходи. Ну, бывай, Карнаш. – И оба расхохотались.
– А поесть? – возмутился я.
– Мы что, похожи на организаторов профессионального гастрономического форума? – удивился Марио и подобрел: – Ладно, Карнаш, шутим мы, накормим нашего всемирно известного героя. Посадят в тюрягу – кто там тебя накормит? Но учти, жареных осьминогов мы тебе не предложим.
– А ты знаешь, что «хот-дог» в наше время – не просто метафора? – встрепенулся Иван.
– И не только хот-дог, – хихикнул Марио. – Доставили тут вчера одного шелудивого барбоса, пришла ему повестка в суп…
В общении с хозяевами заведения требовалось иметь титаническое терпение. Они буквально наслаждались своим остроумием. Чего им грустить? Живут в тепле, неплохо пристроены, власти к ним благоволят. На отсутствие терпения я пожаловаться не мог. Они подали мне большое блюдо с ломтями хорошо прожаренной свинины и пекинской капустой, выращенной в местной теплице. А также двойное пиво со вкусом резиновой калоши, в котором, кроме пены, плавали останки того, на чем это чудо настаивалось.
– Забыли процедить, – хмыкнул Марио. – Но ты же не привередливый?
– Да, всеядный, – согласился я. – Новости имеются, парни?
– Тебя какие интересуют новости, Карнаш? – деловито осведомился Марио. – Экономические, политические, военные? Достоверные, на уровне слухов? Горячие, остывшие?
– Военные. Желательно погорячее.
– Хм, обрати внимание, Иван, у нашего попрошайки забегали глаза, и левая часть лица приподнялась относительно правой, – подметил Марио. – Похоже, наш Карнаш опять влипает в историю и заранее прикидывает, как будет из нее выпутываться.
– Короче, – сказал я.
– Шутки шутками, – вздохнул Иван, – но положение складывается хреновое. Как бы не дошло до всеобщей мобилизации, тьфу, тьфу… На востоке, примерно в километре от улиц Красноармейской и Чкалова, вчера ночью была серьезная заварушка. Сначала прошла дезинформация, что шалила банда Перепела, но кто ж поверит – это сколько надо выпить, чтобы кинуться на железные заслоны? Потом мужики из второго батальона признались – зараженные пробовали боем прочность обороны…
Я поежился. Только и не хватало – чтобы эти твари овладели азами военного искусства.
– Никто не понял, откуда они взялись, – развивал тему Марио. – Вроде чистое поле перед глазами, а мужики едва не прозевали. Поднялась такая живописная волна – словно из-под земли – и айда на позиции! Ну, в натуре психи без тормозов! И ведь мины обошли! Едва не прорвались, черти. Потом откатились, оставив пару десятков трупов – и снова тишина на нейтральной полосе, как сквозь землю провалились… Ну, наши, понятно, не стали развивать успех, прожекторами посветили, ни хрена не поняли, перекрестились. Ну, в натуре, трэш какой-то…
Иван замурлыкал под нос: «А на нейтральной полосе цветы – необычайной красоты…» Эти двое не фантазировали. Явно прятали страх за беззаботными минами. Положение действительно складывалось не ахти. Получается, что оборону на прочность зараженные пробовали не только на востоке. Разрозненные группы блуждали вдоль периметра, и одной проворной троице удалось просочиться недалеко от моего самолета. Страшно представить, что бы произошло, не возникни у них на пути некий Карнаш. А если бы десяток прорвался, сотня? Отлежались бы где-нибудь, подкрались, обложили город…
– И это еще не все, – добавил дегтя Иван. – Всю ночь периметр звенел, как телефонная станция. Караульный батальон практически не спал, только и успевали носиться по вызовам. Нарушений границы не зафиксировали, но не могли избавиться от ощущения, что что-то накапливается за колючкой, смотрит, ждет своего часа…
– Ладно вам пугать-то. – Я сделал все возможное, чтобы ухмылка получилась небрежной. Вымакал горбушкой остатки соуса, допил пиво и раскланялся. – Все в порядке, мужики, они не пройдут, победа будет за нами. Ну, бывайте, Бог в помощь, как говорится.
– Да иди ты, Карнаш, – опасливо покосился через плечо Марио. – Нам бы более толковых помощников…
В городе чувствовалось напряжение. Сгустился дым над головой, серые завихрения вылизывали макушки руин. Жители куда-то делись, расползлись по норам, порывы ветра доносили с севера отрывистые звуки выстрелов. Судя по слабой интенсивности, это был не бой, а банальная зачистка, которая в последнее время стала как-то учащаться. Мои предположения подтвердил рев мотора – не успел я пройти и половины квартала, как из-за угла вывернул древний советский «Урал» с затянутым брезентом кузовом, лихо затормозил, едва не растеряв собственные борта, у обрушенной пятиэтажки. На землю посыпались бойцы из карательного батальона в серых бушлатах и вязаных шапках. Принадлежность к уважаемой структуре в составе сил самообороны подтверждали красно-белые шевроны на рукавах – оскаленная волчья морда. Ну, точно, подумал я с досадой, и был донос, и был навет… Похоже, поступил сигнал – обычное дело в наше время и в этой стране. Каратели разбегались, оцепляя пятиэтажку. Один из них угрюмо покосился в мою сторону – мол, не стой под стрелой, кто бы ты ни был.
Вторая группа ворвалась в здание, и там немедленно воцарилась суматоха! Голосили женщины, возмущенно кричали мужчины. Прошло минуты четыре, и двое мускулистых карателей выволокли из развалин пожилого мужчину в отрепьях. Сквозь рванину просвечивали окровавленные, черные от грязи бинты. Борода была тоже в крови, голова безвольно болталась. К этому времени к зданию подошла вторая машина – проржавевшая, перекошенная будка – к ней и потащили «задержанного». Из дома выскочила растрепанная простоволосая женщина в засаленном пуховике, бросилась, заламывая руки, за ними.
– Не трогайте его, умоляю… – хрипела она. – Он не заразный, просто болен… Что же вы делаете-то, Господи…
Бородача уже забросили в фургон – он катился по полу, гремя костями. Женщина оттолкнула одного из карателей. Человеку при исполнении такое отношение не понравилось. Он угрюмо посмотрел на обезумевшую от горя женщину, переглянулся с напарником. Не сговариваясь, они схватили ее под локти и рывком забросили в кузов. Захлопнулись ржавые створки.
– Ага, все они здоровые, – проворчал каратель, вытирая руки о штаны. – Просто родовая травма у них наложилась на родовое проклятье…
Но на этом безобразия не закончились. Из дома доносился грохот, сыпались кирпичи, трещали и падали балки. Хлопки выстрелов перекрыли крики испуганных людей. «На лестницу! – вопил кто-то. – Держите его, уходит!» Центр событий смещался к крыше. Истошный визг, покатилось тело по изувеченной лестнице. Рваная очередь из «калашникова», топали люди. Кто-то пробежал по уцелевшему фрагменту крыши – разразилась вакханалия автоматных очередей. Беглец не ушел – да и некуда тут было уходить. Раздался крик, исполненный боли, осыпалась часть карниза, от крыши отделилось тело, прорисовало сальто в воздухе и шлепнулось на бетонный блок. Скелет страдальца переломился пополам, но вряд ли он что-то чувствовал – падал уже мертвым, с пулей в затылке. Тело валялось под фундаментом, и сразу стало объектом внимания людей в оцеплении. Возраст мутанта определению не поддавался. Неясно, на что он рассчитывал, прячась в городе. Это обязательно должно было случиться – как бы ни прятали его родственники или другие сердобольные люди. Деформированная голова, лоб был соткан как бы из двух половинок и отчетливо напоминал задницу. Вероятно, при жизни он прикрывал свое уродство копной густых волос. Но сколь веревочке ни виться…
Я развернулся и зашагал в обратную сторону, не дожидаясь, пока каратели войдут в раж и начнут отстреливать всех виновных и непричастных. С отморозками из карательного подразделения лучше не связываться. Но только я свернул за угол, как раздался грохот «пескоструйного аппарата», и меня нагнал, перегородив дорогу, знакомый унитаз на колесах – настолько знакомый, что я встал как вкопанный, и все внутри похолодело.
– Взять ублюдка!!! – словно олень в период гона, проорал полковник Гнатюк, выпрыгивая из машины и с такой силой хлопнув дверью, что чуть не вывалился пулеметчик из башни! Из заднего отсека вылупились старые знакомые – рыжий и Влас – рожи довольные, пришел их час! Без всяких преамбул они набросились на меня, размахивая кулаками, но тут они явно поспешили. Мои инстинкты не имели ничего общего со здравым смыслом. Первому я красиво расписался между глаз, добавив смайлик во всю щеку, второму врезал каблуком по немеркнущему мужскому достоинству, и он согнулся всемеро, выпучив глаза и закрыв руками то, что еще можно было вылечить. Свои ведь, подороже Фаберже будут. За сладкой парочкой выпрыгнул третий, вскинул автомат. Но не все умеют метко стрелять. Даже с двух метров. Хлестнула очередь, продырявив полу моей любимой «походной» куртки. Я проделал пару обманных движений, отобрал у него автомат, дал прикладом по челюсти и на всякий случай выбросил автомат подальше.
– Не стрелять! – взревел полковник. Мысль была хорошая, я развернулся, чтобы как-то выбираться из всего этого. Но забыл, что полковника в его «деловых» поездках всегда сопровождают как минимум шестеро. Отборная шпана уже выскакивала из своего унитаза. Прыжок – и меня накрыла туша. А в следующее мгновение уже распяли, отоварили по почкам и приставили ствол к затылку. Стало грустно.
– Не бить! – распорядился полковник, раздавил носком обмылок потухшей сигары, который ему надоело использовать в качестве жвачки, и неторопливо направился в мою сторону, разминая костяшки кулака. А я окончательно затосковал. Он встал напротив, пока не посягая на мое личное пространство, и пристально вглядывался в глаза. Мне не было резона любоваться заплывшей от бесконечных дум о народе физиономией, я скосил глаза. Незадачливый автоматчик, держась за отбитую челюсть, выкапывал свое оружие из груды обломков, сдвинутых бульдозером к фундаменту. Рыжий сидел в пыли, потрясенно ощупывая отекающую физиономию. Влас держался за свое достоинство и тоже не мог прийти в себя – надувался и спускался, как воздушный шарик. «Хорошо погулял перед закрытием», – тоскливо подумал я. Отогнулась шторка в переднем отсеке транспортного средства, где было «царственное ложе», объявилось мучное женское лицо, распахнулись глаза, и все это отъехало в полумрак. А это что за тайна, покрытая макияжем? – равнодушно подумал я. Хотя какая разница? У полковника целый гарем наложниц, а Ада была лишь наиболее «популярной».
– Молчишь, любитель экстрима? – тоном, не предвещающим удачного завершения дня, осведомился полковник. – Тебе не интересно, Карнаш, откуда мы тут взялись, почему опять на тебя наехали?
– У счастья не спрашивают, Георгий Константинович, откуда оно взялось, – парировал я. Клевреты, сжимающие меня мертвой хваткой, загоготали. Развеселил я их.
– Еще и людей моих поколотил, – покосился полковник на плоды моей «инстинктивной» деятельности. – Зачем, Карнаш? Убежать хотел? Думал, что это развеселит меня?
– Минутная слабость, Георгий Константинович, простите. – Я потупился. Клеврет, стоящий сзади, выплюнул матерную тираду и ударил меня рукояткой пистолета по затылку. Головной убор смягчил удар. Полковник крякнул, словно выпил стопку водочки.
– Ну, ладно, Карнаш, перейдем, как говорится, от нецензурных слов к делу. Сдается мне, что жизнь в ближайшие часы проведет над тобой еще один эксперимент. Докладываю: прошедшей ночью дежурные смены караульного батальона несколько раз выезжали по тревоге на осмотр периметра. Чужаков замечено не было, но метрах в трехстах к югу от твоего самолета – а это довольно близко от границы зоны – патрульные натолкнулись на обезображенное тело Ады… – Полковник сглотнул слюну (я, собственно, тоже). – Кто-то закопал ее в землю, а потом пришли другие люди, раскопали и обгрызли. Возможно, парни с автоматами их вспугнули, и они сбежали, не закончив трапезу. Опознать тело не составило труда…
– Побойтесь Бога, Георгий Константинович, – севшим голосом пробормотал я. – Не я же ее убил и обгрыз…
– Разумеется, не ты, Карнаш. Но закопал ее точно ты. Ее убили недалеко от твоего самолета – подозреваю, что это были зараженные, проникшие в охраняемую зону, обстоятельства проникновения в данный момент уточняются. Что она делала вблизи самолета – в то время, когда мы его обыскивали? Позволь догадаться, Карнаш… А ты испугался, обнаружив тело, и попытался скрыть следы преступления.
«Адюльтер не преступление, – тоскливо подумал я, – а повод разобраться, как мужчина с мужчиной».
– Ужасное недоразумение, Георгий Константинович, это был не я…
– Может, и не ты, – покладисто допустил Гнатюк. – Рядом с разрытой могилой бойцы обнаружили следы подошв того человека, который ее закапывал. Не возражаешь, если мы их сравним с твоими подошвами? Клянусь, Карнаш, если это не ты – лично принесу тебе глубочайшие извинения, раскурим трубку мира и разопьем бутылочку хорошего марочного коньяка.
Похоже, я влип. Мстительность Гнатюка не ведала разумных границ. И в этот пикантный момент, когда от моего слова уже ничто не зависело, далеко на востоке разразилась истошная стрельба! А на поясе у полковника проснулась рация и послышался встревоженный голос его заместителя по боевой части:
– Георгий Константинович, господин полковник! Это Шульц! Тревога! Поднимайте все части, выводите технику! Зараженные прорываются в первом квадрате… Боже, они уже прорвались!!!
Полковник покачнулся и побледнел. Одутловатая физиономия превращалась в какой-то мятый мешок. Заволновались подчиненные, ослабла хватка. Но я не стал вырываться в столь ответственный момент, хотя вполне мог воспользоваться случаем и пуститься наутек в развалины.
– Борман, Гуськов, все части в ружье!!! – орал спохватившийся полковник в рацию. – Это не учебная тревога! Зараженные идут на город! Все силы в первый квадрат! Всех, способных держать оружие! Романчук, резервную роту на охрану периметра!!! А вы что стоите, бездельники?! – завопил он на своих растерявшихся подчиненных. – Живо в бой!!! – И осекся, сломав глаза о мою понурую личность.
– Это звучит странно, господин полковник, но я не предатель и не трус, – не без достоинства вымолвил я. – И судьба этого города мне так же небезразлична, как и вам. Почту за честь, если вы забудете про свои обиды и дадите мне оружие.
– Дайте ему автомат!!! – взревел, как дизель самосвала, полковник. – В бой, Карнаш, мать твою! Но мы с тобой еще разберемся!

Это было нешуточное испытание на прочность. Ни с чем подобным мы еще не сталкивались! Жуть рогатая! Вот до чего доводят танцы с бубнами вокруг реактора! Мы бежали по Военному городку к восточным окраинам, где воздух сотрясался от автоматных очередей и взрывов гранат. Полковник умчался на своем драндулете. Мог бы и подбросить, скотина! Нас обгоняли грузовики, набитые бледными гвардейцами, бежали пехотинцы. Я тащил старенький АКМ, брошенный мне людьми полковника, на бегу пристраивал к поясу подсумок со снаряженными магазинами. Стремительный марш-бросок длиной в семьсот метров, и с хода вступили в бой. Противник рвался от улиц Чкалова и Красноармейской, вдоль старого Толмачевского шоссе, по руинам и отстроенным хибарам обширного частного сектора. Это было что-то невероятное! «Экспедиционный корпус» зараженного воинства! Разведка прозевала, как эти чудики по одному и мелкими группами стекались сюда из мертвого мегаполиса, где, с их точки зрения, практически не осталось еды. Можно представить, какой бы они закатили пир на весь мир, захватив город Обь со всеми его жителями! Половину «рекрутировали» бы в свои ряды, половину съели. Впоследствии выжившие бойцы караульного батальона, заикаясь от шока и потрясения, рассказывали, что эти черти возникли, как из параллельного мира. Ночью реальных посягательств не было, утром расслабились. А потом повалила толпа, размахивая трубами и арматурой! Они неслись по минному полю, взрывались к чертовой матери, но выживших это нисколько не обескураживало. Пулеметчики открыли огонь, косили их десятками, но атака не теряла интенсивности. Вояки дрогнули, побежали, их догоняли живописные уроды в лохмотьях, сбивали с ног, оглушали. У каждого тела тут же скапливалась маленькая толпа, зараженные рвали когтями трепещущую плоть, впивались в нее зубами, пили кровь, плотоядно рыча, а едва утолив первый голод, рвались дальше. Они наступали двумя потоками – по улице Северной и Чкалова, между рядами одноэтажных домишек, в которых жили люди! Спастись в районе удалось не многим – система оповещения дала сбой. Да и не было у горожан времени эвакуироваться. Они выбегали на улицу, в панике метались. Зараженные врывались в дома, умертвляли зазевавшихся жителей, раздирали их на куски. А в это время их товарищи продолжали развивать наступление, вгрызаясь в восточные предместья…
Пятиэтажный дом под номером 38 по улице Чкалова и стал той точкой, где столкнулись прибывающие подкрепления с людоедским «форсмажором». Изогнутые буквой «Г» руины, мимо которых с вытаращенными глазами неслись удирающие гвардейцы. Они бросали оружие, а в спину им летели камни, прутья, рвался дикий рев. Я испытал какой-то первородный ужас, когда увидел все это! Казалось, нет силы, способной остановить лавину! Сотни обезображенных демонов в развевающихся лохмотьях, лишенных чувства усталости и страха, неслись по дороге между домами частного сектора. Каждый по-своему уникален, а все вместе – беспримерное шоу уродов! Оскаленные пасти, сверкающие глаза, искореженные физиономии… А дальше все было как в тумане. Кто-то из прибывших бойцов, поддавшись панике, побежал обратно. Надрывал глотку командир в распахнутом бушлате. Орал от страха пулеметчик, паля от бедра из РПК – ручного пулемета Калашникова. Люди разбегались, кто-то падал в грязь. Вспыхнула беспорядочная стрельба. Я лично за несколько секунд опустошил два магазина. Демоны валились, нашпигованные свинцом, но через них перепрыгивали другие, они и не думали останавливаться. Биться с ними в рукопашной было бессмысленно – сомнут, раздавят. Убегать тоже глупо – догонят, эти «больные» были проворнее кенийских спринтеров. До толпы оставалось метров сорок, когда наметились подвижки – атака не захлебнулась, но энергичность ее поубавилась. Умирать никто не хотел, люди рассыпались поперек улицы, лихорадочно опустошали магазины, сообразив, что это не тот случай, когда нужно экономить боеприпасы. Уроды выбывали из строя, визжали, напичканные пулями, росла баррикада из мертвых тел. Кровь текла рекой – у этих фриков она тоже была красной. Но вот пробились несколько решительных экземпляров – двое в распахнутых армейских шинелях, один и вовсе – в брутальном кожаном плаще до пят – помчались дальше. А навстречу им уже бежал какой-то прыткий боец с оттопыренными ушами, выхватывал ребристую «лимонку» из подсумка.
– Ложись, мужики!!! – визжал он, как ненормальный.
Такие гранаты надо выбрасывать только из укрытий! Люди падали в грязь, закрывались руками. Гранатометчик не пострадал, успел откатиться за обочину. Граната ахнула под ногами атакующих. Полетели оторванные руки и головы, воспарили в небо обрывки элегантного кожаного плаща. В эту минуту я понял истинный смысл выражения – «глаза на мокром месте». Зараженные метались в клубах дыма, теряли ориентацию. А за спиной у нас что-то рычало, комья земли летели из-под мощных колес. Это было очень кстати, у людей уже кончались патроны. Из города подходил броневик. В лучшие годы это была инкассаторская машина, к ней приделали по бокам две стальные люльки, укрепив их кронштейнами из тавровых балок, заковали все это недоразумение в броню, оставив лишь амбразуры. Вооружение монстра составляли два крупнокалиберных пулемета, скорострельная пушка, снятая с вертолета, и практически неограниченный запас боеприпасов. Люди разбегались, освобождая проезд. Казалось, наступает перелом в сражении! Броневик утюжил дорогу, палил из всех стволов, наглядно демонстрируя, что точность стрельбы можно с лихвой компенсировать толщиной снаряда. Зараженные, разрываемые крупным калибром, падали целыми охапками. Стальная каракатица давила мертвые и издыхающие тела. Раскололся, как орех, череп голосистой бабы, похожей на базарную торговку – ее зажало между трупами, она смотрела, как надвигается колесо с чудовищным протектором, и орала на него, как на бестолкового покупателя. Пулеметчики садили по радиусу, множа количество мертвых. Но это был лишь временный успех! Зараженные неплохо подготовились к вторжению. Броневик продвинулся метров на пятьдесят, оказавшись в окружении живых и мертвых, где и нашел свою героическую погибель. Полетели бутылки, какие-то жестяные емкости; кувыркаясь, прочертил дугу факел – и металлический корпус броневика вспыхнул, как стог сухого сена! Прогорклым дымом окутало боевую машину. Броневик замедлил скорость, остановился, кричал от боли пулеметчик с обгоревшим лицом. А торжествующая толпа уже облепила его, вынесла дверь в передней части корпуса, полезла внутрь… И взорам ошеломленных людей, уже собравшимся добивать противника, предстали клыкастые пасти устремившихся на них уродов! Видит Бог, их не делалось меньше! Пятился, пустился наутек отчаянный боец, удачно метнувший гранату. Но споткнулся, разбил нос. Слезы брызнули из глаз, перекосилось лицо в предсмертной тоске. Ему в загривок вонзилась прожорливая пасть, брызнула кровь… Бравые вояки пустились наутек, не видя дороги. И я с ними! Лучше бы я смотрел на дорогу! Ослепительная боль, я царапнул ногу о торчащий из бетонного огрызка штырь арматуры. Ноги заплелись, я повалился, испытав ни с чем не сравнимое чувство ужаса. Но рефлексы работали, как никогда. Толпа уже набрасывалась, я покатился по грязи к обочине, свалился в канаву водостока, подпрыгнул, одновременно вскидывая АКМ. От оравы, топчущей защитников города, отделились несколько живописных особей, погнались за мной! Первым семенил старичок-боровичок с завидной для его возраста прытью. Борода во все стороны, лба практически не видно, весь в коростах, струпьях, зато какие глаза! Дедушка, почему у тебя такие большие глаза? Я бил в упор по этим бесноватым воспаленным гляделкам, пробил дыру в переносице, размером в кулак. Отшвырнул автомат, ставший бесполезным железом, и бросился к ближайшему частному дому, петляя, как заяц. Еще бы не петлять – ржавая труба с разлохмаченными торцами просвистела рядом, едва не оторвав мне ухо! Я перепрыгнул через символическую ограду, перебежал по шатким доскам-мосткам двухметровую трещину в земле. А только приземлился на другой стороне, схватился за доски под ногами и стал отшвыривать их от себя. Они валились в пропасть, а вместе с досками, испустив гортанный вопль, обрушилось соломенное чучело с ввалившимся носом. Двое в растерянности остановились на краю, шипели, трясли растопыренными пальцами. Я выхватил пистолет Ярыгина и принялся забивать в них пулю за пулей. Они корчились, тряслись, не спуская с меня голодных глаз. Но кучка зараженных, отпочковавшаяся от основной толпы, уже ломилась через палисадник с самыми решительными намерениями! Ахнув, я припустил к дому – ну, просто некуда больше бежать! Я взгромоздился на завалившееся крыльцо, едва не проломив трухлявую ступень, а уроды уже летели через канаву, неслись ко мне, простирая свои корявые длани. Распахнулась дверь, на пороге вырос трясущийся от страха хозяин развалюхи – бледный, обросший свинцовой щетиной. Он судорожно дергал затвор охотничьей берданки. Похоже, я выглядел неважно – он прицелился мне в живот. Я отклонился, ружье харкнуло порцией дроби, и за спиной взревели луженые глотки.
– Мужик, глаза промой! – проорал я, вталкивая его обратно в дом и захлопывая дверь. Он начал что-то соображать, во всяком случае, в мой адрес больше агрессии не проявлял. Он задвинул стальной засов, стал метаться по халупе, отнюдь не изобилующей предметами роскоши. Похоже, у мужика хорошо сместилась крыша. Дверь уже тряслась, переломилась доска, загородившая оконный проем, образовалась хищная «бомжачья» харя. Мы выстрелили одновременно – и голова урода треснула, как кокосовая скорлупа. Но из двери уже вываливались брусья, в окошко лезли сразу четверо.
– Мужик, чердак есть?! – проорал я, сокращая их количество вдвое. Он ошеломленно кивал, тыкал подбородком куда-то за спину. Из-за печки выбралась некрасивая женщина в заштопанных обносках, принялась метаться параллельно своему мужчине. Она обезумела от страха. У меня имелась прекрасная возможность примкнуть к компании умалишенных, но что-то подсказывало, что в этом случае Бог о нас не позаботится.
– Отступаем, мужик! – крикнул я, хватая женщину в охапку и пятясь к лестнице на чердак. Она вопила что-то бредовое, брызгала слюной, тянула руки к своему мужу. Треснула дверь – я выпустил последние две пули в неугомонную нечисть. Блин, а ведь казалось, что восемнадцать патронов в обойме – это так много! Мужик замешкался лишь на секунду, его уже смели, затоптали, разъяренная нежить накрыла его, как бык овцу. Кровь из прокушенной сонной артерии хлестнула к потолку, нарисовав на нем абстрактный узор! Я швырнул пистолет в бурлящую биомассу, схватил зашедшуюся криком тетку под мышки и забросил на лестницу. Она вцепилась в перекладины, визжала.
– Вверх, чучундра, если жить хочешь!!! – взревел я, отвешивая ей тугую затрещину по костлявой заднице. Она карабкалась, я за ней, а зараженные, отталкивая друг друга, насыщая пространство смрадной вонью, устремились к лестнице. Меня схватили за ногу, и чуть кондратий не хватил – если вцепятся в нее зубами, то прощай, прежний Алексей Карнаш, здравствуй, новый… Описать это чувство кромешной жути невозможно. Долговязый жилистый тип с «крупнозернистой» физиономией уже тянулся к моей конечности обезображенной пастью. На землистой шее у него запеклась короста, от которой, словно трещины по стеклу, растекались подкожные фиолетовые прожилки. Я разглядел эту коросту как нельзя отчетливо. Совсем недавно этот ирод рода человеческого был нормальным мужиком! Я выхватил нож и стал бить его по черепу, представляющему полное собрание засохших рубленых ран! Он орал, дергался, крутил своей шишковатой башкой. Лезвие отскакивало от кости, но как приятно, что этим тварям тоже ведомо чувство боли. И вдруг пробило кожу и провалилось внутрь черепной коробки! А там, как в земле – то пещеры, то провалы. Что у них в головах, интересно, происходит? Он умер на счет раз, свалился кулем к основанию лестницы. Я оттолкнул ногой второго претендента, взмыл по лестнице, прободав лбом плаксивую тетку – она еще цеплялась за ступени. Мы влетели на чердак, как под напором струи из брандспойта! Женщина куда-то откатилась, я очень обрадовался – не будет путаться под ногами. Захлопнул крышку, огляделся. Уродцы уже карабкались по лестнице, а я подтаскивал к люку, кряхтя от тяжести, обросший плесенью верстак с мощной стальной станиной. Они колотились в крышку, трясли ее, но проход им был заказан. Но бились душевно, как бы даже не головами – верстак подпрыгивал. Ради пущего спокойствия я уселся на него сверху, свесил ножки и задумчиво уставился на скоропостижно овдовевшую барышню. Она забилась в щель, свернулась, закрыла лицо руками и зарыдала так, что разбилось даже мое очерствевшее сердце.
Уроды не прошли. Они рычали, издавали сложные звуки, отдаленно (очень отдаленно) напоминающие человеческую речь. Потом внизу стало тихо. Спохватившись, я спрыгнул с верстака и подлетел к чердачному окну. Попыток подняться по отвесной стене никто не предпринимал. Они потеряли к нам интерес. Чаша весов склонялась на сторону защитников города. Люди побеждали уродов – «людей будущего». Стрельба становилась интенсивнее, с чердака просматривались обе улицы – Чкалова и Северная, ставшие ареной главной баталии. Восполнять потери зараженным было неоткуда. Вся толпа, что собралась у города, пошла на штурм. И теперь они пятились, клацая зубами, проделывая замысловатые пируэты. А от лежащих в руинах высоток уже подходили броневики. Шквал огня сметал не только уродов, но и все, что плохо лежало и было ненадежно закреплено. Машины двигались по параллельным улицам, попарно, а за ними приходила в себя пехота, поднималась, шла вперед. Броневики уже были близко. Пулеметчики не церемонились, насыщали разрывной смертью каждый метр пространства, не комплексуя по поводу того, что могут зацепить нормальных людей. С домика, в котором я находился, уже летели щепки! Я бросился к женщине, швырнул ее на пол, накрыл собой – не думаю, что она решила, будто я собираюсь ее насиловать…

День клонился к вечеру, когда я довел несчастную женщину до бывшего здания городской администрации, куда стекались пострадавшие и лишившиеся крова. Сдал ее озабоченным людям, задавленным «общественной нагрузкой», куда-то побрел, говорил с какими-то людьми. Город стоял на ушах! Моя ничтожная личность никого не интересовала. Информация о событиях минувшего дня стекалась в «Комитет по спасению», возглавляемый полковником Гнатюком. Люди рассказывали, будто полковник лично принимал участие в боевых действиях, поднимал пинками и добрым матом струхнувших вояк, кого-то расстрелял – в общем, оттянулся. Возможно, это были и не враки. Полковник Гнатюк – личность азартная, увлекающаяся и со всех сторон противоречивая. Битва завершилась полным разгромом зараженного воинства. Тех, кто не полег под шквальным огнем, оттеснили за пределы улиц, ограниченных частным сектором. А потом подошла с севера боевая техника, и загнанных в ловушку «мертвяков» покрошили на кусочки. Возможно, кто-то выбрался из передряги, но таковых было немного.
Ко второй половине дня объявили всеобщую мобилизацию. Город, а особенно восточные предместья зачищали с особой тщательностью. Обходили все кварталы, осматривали каждую горку развалин. Лежбище израненных уродов обнаружили в одном из подвалов на Красноармейской улице, забросали подвал гранатами. Кого-то отстреливали поодиночке. К пяти часам вечера командиры подразделения докладывали полковнику: город чист. Специальные команды в ОЗК и противогазах свозили трупы зараженных на пустырь за городом, сжигали в котловане. Хоронили людей, которых погибло тоже немало. Плач стоял над восточными секторами Зоны Безопасности. Город лишился не менее полусотни ни в чем не повинных, не умеющих защищаться горожан. Погибли сорок гвардейцев и просто неравнодушных мужчин, рискнувших примкнуть к военным. Мертвых «трупаков» никто не считал, их просто сбрасывали в ямы и поджигали. Вооруженные до зубов отряды рыскали по периметру, латали дыры, сооружали пулеметные гнезда.
Прокатился зловещий слушок, что в подвале неработающей бойлерной на улице ЖКО Аэропорт расстреляли несколько десятков человек – из тех, что были покусаны, но сумели вырваться. Слушок подтвердил жесткий приказ из канцелярии полковника: изолировать всех, кто побывал в опасной зоне, подвергнуть щепетильному медицинскому осмотру. Всех уклоняющихся – расстреливать и сжигать. В этом была какая-то логика военного времени. Сделать все, чтобы губительная зараза не проникла в город! Прокатился еще один слушок – в ближайшее время Зону Безопасности планируют сузить с нынешних шести километров в диаметре до трех – оставив в ней лишь непосредственно город. И в этом имелся резон: меньше расходы, меньше территория – больше эффективность. А при таком раскладе мой самолет, как ни крути, оставался за барьером. Поселяться в городе я не собирался. Сто процентов, что с этого дня полковник начнет закручивать гайки (на что имеет полное право). Да и какого черта! Уже завтра полковник вспомнит о существовании зловредного типа по фамилии Карнаш и страшно обрадуется: отличная возможность отвести душу! Но это будет завтра. В лучшем случае, послезавтра. Сегодня у полковника масса проблем, не имеющих отношения к зловредному типу.
Мысль о том, что надо брать шинель и куда-то переселяться, по-прежнему звучала вздорно, но уже не так абстрактно, как утром. Уже смеркалось, когда я доволок свои натруженные кости до самолета. Спать и только спать, утро вечера мудренее, как гласит русская народная глупость. Но только я собрался поднырнуть под искореженную стойку шасси, как за спиной раздался шорох! Дыхание перехватило, я развернулся, одновременно выхватывая нож – единственное оружие, что осталось после трудного дня. Черт возьми, опять проворонили зараженных!
Я сжимал рукоятку, готовясь нанести удар. В сивой мгле покачивалась понурая фигура. Неуверенные движения, слабая координация. Так ведут себя зараженные, если погружаются в транс или не видят перед собой добычи! Я действовал с упреждением – шагнул вперед. Клинок уже прочерчивал дугу, чтобы вспороть брюхо. Но тут из темноты прозвучало с хрипотцой:
– Подожди, Карнаш, не убивай… – И после тягостной паузы: – Я тебе еще пригожусь…
Весь мой жизненный опыт категорически настаивал – это зараженный! В первой стадии болезни, когда зараза начинает осваивать организм, они еще способны разговаривать. Позднее этот дар проходит, ненависть к разумным существам и лютое чувство голода замещают разум. Упрочняются деформированные кости, организм наливается соками. Я поколебался, опустил нож. Не совершаешь ли ты ошибку? – поинтересовался внутренний голос. – Прикончи этого парня и иди спокойно спать. А утром бей в колокола и убеди полковника Гнатюка, что от тебя больше пользы, чем вреда. Но вместо этого я отступил на шаг, вытащил фонарик и осветил понурую фигуру. Тресни мой череп, это точно был зараженный! Страшная инфекция уже съедала организм несчастного, и я насилу обуздал желание метнуть нож ему в горло. Мужчине было около пятидесяти, анемичный, нескладный, довольно рослый, с корявым носом-рубильником, он кутался в мешковатое драповое пальто и опирался на палочку. Кровь запеклась на узловатых пальцах. Кожа на лице покрывалась трупной серостью и уже подергивалась трещинами, в которых скапливалась бурая сукровица. Верхнюю часть черепа от взора пытливого наблюдателя прятала войлочная шапочка с обломанным козырьком.
– Спасибо, Карнаш, что не вспорол мне брюхо… – горько усмехнулся мужчина. – Не бойся, не брошусь, я пока еще не в ссоре с головой и далек от мысли, что твое сердце вкуснее говяжьего. Но думаю, через пару дней мое мировоззрение начнет меняться не в лучшую сторону…
Я не мог избавиться от мысли, что этого типа я уже видел. В здоровом состоянии он выглядел иначе, да и сколько лет прошло…
– Прости, приятель, – пробормотал я, – пригласить тебя в гости не могу. Да и не пролезешь ты в самолет. Если хочешь поболтать – болтай здесь, на свежем воздухе. Надеюсь, ты не хочешь поплакаться в жилетку?
– Нет, Карнаш, не будем горевать, раз ночь такая лунная… – Странное существо издало звук, похожий на хриплый смешок. – Согласен, напроситься к тебе в гости на чашечку чая было бы наглостью. Я не прошу приюта и не предлагаю тебе посидеть на пороховой бочке. Не узнаешь меня, Карнаш? Драгунский Лев Михайлович, старший научный сотрудник института горного дела. Три года назад ты подобрал меня с семьей на Затулинском жилмассиве, доставил в эту местность, загрузил в шахту канализационного колодца и вывел под разрушенным домом на улице Ломоносова. Нам нечем было рассчитаться с тобой, но ты проявил благородство, благословил нас, посоветовал, к кому можно обратиться, чтобы нас не упрятали в карантинный блок. И даже поделился лекарствами, от которых моей жене с ее лихорадкой стало значительно лучше. Такое не забывается, Карнаш, ты хороший парень…
– Спасибо, Лев Михайлович, да, я помню вас, – неохотно кивнул я. – В качестве платы за доставку вы предложили заняться сексом с вашей дочерью. И ваша супруга, и ваша дочь, что характерно, не возражали, но я в тот вечер не был настроен на подобное проведение досуга. Лев Михайлович, события трехлетней давности поросли густой плесенью, не надо их ворошить. Примите мое сочувствие по поводу вашей прогрессирующей болезни. Как жена, как дочь? Надеюсь, с ними все в порядке?
Вопрос был не самым уместным, я это понял, едва начав его формулировать. Но закончил – поскольку не люблю незаконченных предложений.
– Их нет, Алексей, они умерли… – «Ведущему специалисту» было трудно говорить, он закашлялся. – Слушай, Карнаш, я понимаю, тебе неприятно мое общество, но потерпи уж чуток, уступи больному человеку. Мне трудно об этом говорить, приятель, но город обречен… Зараженных тысячи, они стекаются сюда, и не надо обольщаться временными успехами. Ты же провел нас через канализацию – эту дорогу знал только ты. Где гарантия, что методом проб и ошибок эти твари не нащупают нечто подобное? Я знаю несколько подземных колодцев на территории города, где ютятся люди, подобные мне – они заражены, их уже не вылечить. Зреет пятая колонна, Карнаш; когда наступит час, эти люди превратятся в упырей и ударят в спину… Я могу назвать тебе адреса, но пользы будет мало, поскольку про все лежбища в этом городе я не знаю. Поверь, их довольно много… Только за последнюю неделю каратели ликвидировали две точки, что не афишировалось, но это капля в море… Люди заражаются друг от друга, на ранней стадии болезни их можно вылечить традиционными лекарствами и антибиотиками, но лекарств нет, поэтому болезнь их подспудно сжирает… Больные зарываются в землю, заползают в коллекторы и канализационные трубы, где мучаются, испытывая острые боли… Подожди, Карнаш, не говори ничего, послушай. Мы с семьей ютились в комплексе подземных сооружений на Арсенальной улице – под бывшим отделом архивной службы администрации города Оби. Ума не приложу, от кого мы заразились – жена болела чахоткой, мы с дочкой выходили на улицу только для того, чтобы добыть еды. Где-то в очереди, наверное, подхватили. Болезнь неизученная, Карнаш, кто бы стал ее изучать? Она как грипп – можешь заразиться, а можешь не заразиться, все зависит от прочности организма и обычного везения. Если тебя укусит зараженный, и ты выживешь – болезнь развивается стремительно. Если подхватишь воздушным путем – может зреть в твоем теле и месяц, и два… С нами так и произошло. Первой зачахла жена, потом Юленька… – Глаза Драгунского наполнились слезами, его затрясло. – Это ужасно, Карнаш, я был вынужден их умертвить – ты бы видел, во что они стали превращаться… У меня была лопата, я закопал их рядом с нашим жилищем… Потом была облава… Я как раз выбирался на улицу, когда эти ротозеи при исполнении проводили зачистку. Я зарылся в гору строительного мусора, они меня не заметили. Стояли рядом, курили и сплетничали. Из их разговора я и узнал, что произошло в городе. Еще они посмеивались над полковником, которому ты с одной из его женщин нарастил рога. Город полнится сплетнями и достоверной информацией, Карнаш… Кто-то выразил мнение, что полковник с его мстительной натурой просто так это дело не оставит, и уже завтра тебя закроют. Меньше всего на свете ему хотелось бы выглядеть посмешищем…
– Я в курсе, Лев Михайлович, – сухо перебил я, почувствовав холодок в том месте, по которому палач тюкает свою жертву топором. – Если это все, что вы намерены сообщить…
– Это не все, Карнаш… – Драгунский с трагическим усилием выдавливал из себя слова. Вместе с ними выдавливалась густая, как кисель, сукровица из трещин на лице. – Да, я хотел предупредить тебя – поскольку ты единственный из живых людей, к которому я чувствую симпатию… Я ужасно рад, что ты насолил полковнику Гнатюку… Послушай… – он передохнул и принялся бормотать дальше, – город долго не протянет. А если и продержится, то не продержишься ТЫ. Тебя просто сгниют за решеткой, и рано или поздно ты подцепишь ту же болезнь… Ты должен уходить из этого города, приятель. Забирай с собой все лекарства, что у тебя есть, все оружие…
– Издеваетесь, Лев Михайлович? – не выдержал я. – Куда я уйду?
– На восток, Карнаш, в Новосибирск… Прояви свои суперспособности, чтобы прогуляться через эту жуть… Иди в Снегири, ты помнишь, где это? Это окраинный микрорайон на севере города, за ним, по легендам и слухам – пустота, новообразованное в котловине море… Подожди, не перечь, я всего лишь хочу помочь тебе, а ты уж сам решай, стоит ли игра свеч… Почему ты решил, что только в Оби существуют нормальные люди, что только здесь налажена относительно сносная жизнь? Да, в самом городе их, возможно, больше нет – не считать же таковыми территории, подконтрольные шайкам? Но на окраинах, в Снегирях… Слухи об этой колонии барражируют уже давно, мы тогда еще прятались с семьей в теплотрассе на Затулинке. Ты сам об этом слушал, и твоя проблема, Карнаш, что счел одним из мифов… Слухи были упорные, многие люди туда уходили. Возможно, кто-то дошел… Лично я не рискнул – слишком долог путь, да еще как-то реку надо форсировать, а тут появился ты – с предложением отправиться в город Обь, что, собственно, в совершенно противоположном направлении от Снегирей… Слухи муссируются до сих пор, приятель. Мол, там справедливая и безопасная жизнь, колония укреплена и развивается, как самостоятельный и самодостаточный город. Нормальное руководство, рубежи неприступны. Появление заразы там исключено, медицина развита, много лекарств и еды. У людей приличное жилье, все радостно трудятся в коммуне – на благо себе и обществу. Там много развлечений, много красивых женщин, которые – ты не поверишь – продолжают рожать детей… И если у человека все в порядке с головой и с руками – его охотно принимают в коллектив. Ходили слухи, что у колонистов имеется даже собственный флот, и они плавают через море, в Кемерово – а там, на западном берегу, расположена аналогичная колония…
– Простите, что перебиваю, Лев Михайлович, – кашлянул я. – Не хотелось бы подвергать ваши слова критике… но позвольте спросить, где вы набрались этой пошлости? Вам бы фантастические романы писать. Чудеса в наше время бывают только в решете…
– И в перьях, я знаю. – Печальная ухмылка Пьеро исказила шелушащееся лицо. – Относись к моим словам как угодно, Карнаш. Посмейся над ними, потом напейся, а как протрезвеешь, завернись в простыню и ползи на ближайшее кладбище. Это самое уместное решение для пессимиста. Во-первых, милый друг, человечеству нужно во что-то верить, чтобы окончательно не загнуться от безысходности, а во-вторых… прислушайся к моим словам: слухи о справедливом мироустройстве на территории отдельно взятого жилого массива не лишены оснований. Я не знаю конкретно, что там происходит сейчас, но чувствую, что там намного лучше, чем здесь или в Новосибирске. Знаком с законом сохранения материи? В одном месте отнимают – в другом обязательно восполнится. И это место – Снегири, помяни мое слово.
Я знал лишь закон сохранения пакости. Закон простой: пакость сохраняется ВСЕГДА.
– Не всем дано туда добраться, не всем известно об этом уголке благополучия, возможно, не всех туда берут… но согласись, Карнаш, у тебя шансы есть. Ладно, не буду больше ставить тебя в неловкое положение. – Драгунский шевельнулся, как-то передернул плечами. – Лично мое существование на этом свете подходит к концу… – Я опустил фонарик, чтобы не видеть, как из его глаз изливается предсмертная тоска. – Жить в новом исполнении мне как-то не хочется…
– Послушайте, Лев Михайлович, – смутился я, – у меня имеются лекарства, мы могли бы…
– Побереги свои лекарства для тех, кому они нужны. – Голос больного отвердел: – Меня уже поздно лечить, течение болезни не остановить. С каждым днем я буду становиться безобразнее и опаснее… Не хочешь ударить меня ножом в сердце, приятель?
– Не хочу, Лев Михайлович, – замотал я головой.
– Жалко, – вздохнул Драгунский. – А бросить, если боишься подходить? Ты же отлично метаешь ножи…
– Тоже не хочу.
– Тебе что, трудно? – В голосе бывшего инженера зазвенели жалобные нотки. Как будто я отказывался ему занять немного деньжат!
– Да не хочу я вас убивать, – возмутился я. – Хотите умереть – так, пожалуйста, проверните это без моего участия. Войдите в город – первый же патруль с удовольствием выполнит ваше желание.
– Хорошо, Карнаш, я так и сделаю… – Драгунский с тяжелым вздохом повернулся и побрел прочь от самолета – в сгустившийся сумрак.
– Подождите, Лев Михайлович, – растерялся я. – Может, еще… поговорим?
– Да ну тебя, Карнаш… – донесся голос уставшего от жизни человека. – Убивать ты меня не хочешь, о чем еще с тобой говорить? Удачи, дружище, надеюсь, хоть у тебя в этой жизни что-то получится… И послушай моего совета, хорошо? – Он, похоже, остановился: – Не заводи себе близких людей. Ты даже не представляешь, какая это пытка – терять их…
Да уж, действительно, откуда мне об этом знать? Больной мужчина скрылся в сумеречной зоне, поскрипывала глина под подошвами. А я стоял с ножом у железного жилища и не мог выбраться из оцепенения. Потом вздохнул, потряс головой, сбрасывая прилипшие к ушам макаронные изделия, и полез в самолет…

Я проспал часа четыре, а когда проснулся, часовая стрелка на «вечных» наручных часах лишь слегка перевалила за полночь. Рослая свеча в голове еще не прогорела. В последнее время я, как ребенок, не мог засыпать без света. Мне снова снилась Маринка – верный признак того, что после пробуждения я уже не усну. Она гладила меня по голове, шептала ласковые слова, и грусть в ее глазах перечеркивала все, что я видел в них до этого. И снова навалилось острое одиночество, будь оно неладно, тоска сжала горло. Для чего жить? Но надо, раз уж взялся… Я сам не понимал, чего хочу в этой жизни, к чему стремлюсь. Смысл жизни в выживании – не самый утешительный вывод. Я таращился в облезлый потолок, который то падал, то взмывал куда-то в небо, избавлялся от кома в горле. Права интуиция, прав Драгунский – в этой жизни нужно что-то менять, если не хочу, чтобы мое существование резко прервалось. И делать это нужно немедленно, пока не настало утро! Оно не будет мудренее этой ночи! Хуже не будет, сживись с этой мыслью, решись, вкрадчиво выговаривал авантюрист, оседлавший черепную коробку. Ты будешь удивляться, но и в мертвом городе до сих пор живут люди. А ты чем хуже? Не понравится – вернешься, подумаешь, прогулка…
Перед глазами колебалось больное лицо Льва Михайловича Драгунского. «Справедливое мироустройство, Карнаш… Прояви свои суперспособности… У тебя получится… Много красивых женщин…» Я вертелся, грыз пропитанную потом подушку, рычал на отблеск догорающей свечи. Ничего себе, микрорайон Снегири! Да это же у черта на рогах! Противоположный конец города! По прямой, через время и пространство – километров двадцать. По улицам – больше тридцати. До катаклизма, при условии отсутствия пробок и «зеленой волны», это расстояние можно было покрыть минут за пятьдесят. В нынешнее время – не меньше недели! Через ужасы, банды, полчища зараженных. Причем кратчайшая дорога через Новый, он же Димитровский, мост (вернее, под ним, ввиду отсутствия моста) исключалась – район Затона и Лесоперевалки контролировала банда Юры Долгорукого (любителя дубасить свои жертвы глобусом), и все подходы к переправе и бывшим портовым сооружениям стерегли его люди. Договориться с Юрой Долгоруким я не мог, он бы страшно обрадовался и лично пошинковал меня в салат за один инцидент пятилетней давности. Значит, переправляться на правый берег можно лишь в районе Октябрьского (он же Коммунальный) моста, что увеличивает дистанцию еще километров на шесть. Но тогда я буду двигаться по линии метро – вплоть до площади Калинина. Впрочем, что это меняет? На метро доеду?
Я вертелся и потел. Потом поднялся, почистил зубы и начал собираться. Часы изображали час. Ровно в два из Оби в направлении Новосибирска стартует колонна. Обычная плановая экспедиция по «хлебным» местам нашего города. Исходя из разговоров офицеров, подслушанных сегодня днем, вследствие известных событий, экспедиция не отменялась. Напротив, имелся шанс, что она пройдет без сюрпризов, поскольку массу зараженных сегодня истребили, остальные рассеяны, деморализованы и вряд ли ожидают подобного нахальства. Цель ночной экспедиции – торговый центр «МЕГА» в Кировском районе, некий заваленный аптечный склад, о существовании которого доложил руководству «республики» некий засекреченный лазутчик. С лекарствами в Оби становилось напряженно, пусть на складе просроченные, но новых все равно взять негде.
Я уже мысленно прокладывал маршрут, смирившись с неизбежным. Пусть «МЕГА», невелик крюк. Оттуда несложно добежать до Коммунального моста (километра четыре, если по катетам), найти средство для переправы… От авантюрных планов и беспримерной глупости уже захватывало дух. Я не должен был останавливаться. Только не передумать! Все самое лучшее и теплое – шерстяные носки, жесткие берцы, способные выдержать удар по танку, двухслойные ватные штаны, перчатки, свитер, бушлат с пропиткой из синтепона, шапка-«несдувайка». Я складывал в рюкзак консервы, бинты, все имеющиеся в доме лекарства и антибиотики. Приделал к поясу фляжку с кипяченой водой, проверил нож. Проверил второй – чисто уголовную «выкидуху». Проверил третий – с лезвием, выстреливаемым на несколько метров. С пистолетом Ярыгина я благополучно простился, в наличии оставался «макаров» – идеальное оружие, чтобы застрелиться, но весьма посредственное для ведения боя. Я сунул его во внутренний карман бушлата, в боковой – четыре запасные обоймы по восемь патронов. Помолился, глянул в зеркало, простился с самолетом, ставшим мне на долгие одиннадцать лет таким комфортным жилищем…
В половине второго ночи я уже шагал по городским улицам, освещенным яркими прожекторами. Патрулей в ночной Оби было больше, чем землянок. Я уже догадывался, что радостной встречи не избежать.
– На месте стой – раз, два, – проворчал старший патруля, с которым я столкнулся лоб в лоб на улице Жуковского. В лицо ударил ослепительный свет от трех фонарей одновременно. Блин! – чуть не взорвался я, когда же у этих вояк, наконец, кончатся батарейки! Радужные круги плясали перед глазами, я морщился, но не роптал. Меня обошли со всех сторон, зачем-то обнюхали.
– Ага, Карнаш, – проворчал смутно знакомый голос. – Самоубийца собственной персоной. Полюбуйтесь, какой живчик. Идет посреди ночи и ничего не боится. Далеко собрался?
– В суд вызывают по повестке, – пошутил я. – Чего пристал, Плинтус? Не видишь, идет законопослушный гражданин…
Тут они так грохнули все втроем, что даже мне смешно стало.
– Это и есть тот самый Карнаш? – спросил человек с незнакомым голосом.
– Он самый, – подтвердил гвардеец по фамилии Плинченко, которого прозвали Плинтусом – что, собственно, соответствовало его умственным данным. – Лучший друг господина полковника. Любитель заниматься сексом вдвоем. Проще надо быть, Карнаш, проще. Не иначе в бега собрался?
– Убегал бы он вообще-то в другую сторону, – неуверенно предположил третий, голос которого был мне также незнаком.
– А с этим типом полная неясность, – в общем-то, справедливо заметил Плинтус. – Он может убегать в любую из сторон.
– Господи, – вздохнул я. – Никуда я не убегаю. Раскинь мозгами, Плинтус, куда я денусь с этой подводной лодки? Я похож на умственного калеку? Веришь или нет, но моя недостойная личность входит в состав сопровождения колонны, выдвигающейся через двадцать минут в «МЕГУ». Приказ господина Шульца, отданный им лично мне. Если хочешь, пойдем со мной, он подтвердит. Предвосхищая твой вопрос, скажу – я не знаю, почему меня пригласили в экспедицию. Возможно, он был зол на меня, решил наказать.
– Тебя не пригласили – тебя послали, – злобно хохотнул Плинтус – бородатый тип с лицом, похожим на блинницу. – Рюкзак давай сюда.
– Зачем?
– На память, блин! Откуда я знаю, что ты не террорист?
Тысяча чертей, как они надоели со своими подозрениями! Я стащил рюкзак и поставил ему под ноги. Он, кряхтя, пристроился на корточки, развязал тесемки и запустил внутрь руку. Я представил мышеловку в рюкзаке и зажмурился от удовольствия. Он вынул банку с тушенкой, похожую на гранату, подбросил ее.
– Нехватка, Плинтус, не наедаемся? – исполнился я сарказма. – Хочешь кушать, так возьми, не стесняйся. Неужели это правда, что бойцы нашей доблестной гвардии во время патрулирования улиц занимаются грабежами? Я не поверил, когда услышал…
– Я, кстати, видел сегодня днем этого парня, – хмуро заметил второй. – Кажется, на Северной улице, когда заварушка была и эти психи поперли. Многие побежали, а он не побежал, отстреливался…
– Эх, я бы тоже в «МЕГУ» съездил, – мечтательно протянул третий. – Раньше, помнится, приедешь в выходной на машине, по магазинам с семейством погуляешь, в «Ашане» продуктами запасешься, в «М-Видео» телик плазменный подберешь, «ИКЕЮ» поругаешь, с женой полаешься… Эх…
– Проваливай, Карнаш, – сквозь зубы процедил Плинтус, швыряя банку обратно в рюкзак. – Видеть не могу твою ехидную физиономию, тебе и так зачтется… если не наймешь, гы-гы, хорошего адвоката.
Я сделал несколько шагов, взваливая рюкзак за спину, и остановился.
– Кстати, парни, – сказал я им в спину. – А теперь серьезно. Несколько часов назад я разговаривал с одним зараженным товарищем… Спокойно, спокойно, он уже мертв. Мой собеседник не смог назвать конкретных адресов. Но он уверял, что городские подземелья под завязку набиты зараженными, причем у многих болезнь вступает в критическую фазу. Имеется опасение, что через несколько дней из земли полезет нечисть. Представьте последствия. И доложите, пожалуйста, командирам, с этой проблемой нужно что-то делать.
И пока они не опомнились и не задержали меня «до выяснения обстоятельств», я свернул за угол и зашагал к безымянному проезду, разделяющему город на восточную и западную половины.
В том месте, где проезд вливался в Арсенальную улицу, у лесопарковой зоны, давно порезанной на дрова, стояла готовая к отправке колонна. Работали прожекторы, гудели моторы и люди. Вспомнились слова какой-то древней песни: «Гремя огнем, сверкая блеском стали…» Понятно, почему, за исключением малого ущерба, связанного с человеческим фактором, большинство экспедиций заканчиваются благополучно. Приблизиться к такой колонне или попытаться ее уничтожить мог бы только сумасшедший. Возглавлял колонну самый настоящий, обвешанный стальными болванками, танк Т-90 боевой массой 47 тонн. Впечатляющая стальная махина, оснащенная комбинированной противоснарядной броней, 125-миллиметровой гладкоствольной пушкой, комплексом ракетного вооружения «Рефлекс-М» и спаренным пулеметом крупного калибра. За танком стоял «боевой» бульдозер с поднятым в походное положение ковшом. Штука необходимая в подобных экспедициях, если учитывать постоянные колебания земной коры, слабые толчки, вызывающие разрушения того, что еще не обрушилось. За бульдозером выстроились три бронированных грузовика с амбразурами в упрочненных кузовах и защищенными стальными кожухами колесами, а замыкал колонну также впечатляющий БТР-80, ощетинившийся пулеметами и пушкой. Некоторое время я со стороны наблюдал за развитием действия. Солдаты, похожие на махновцев, одетые кто во что (большинство, впрочем, было в утепленных камуфляжных куртках не первой свежести), суетились вокруг грузовиков, втаскивали внутрь ящики с патронами и гранатами. Механик в гермошлеме ковырялся в танке, расточая проклятья. Пресловутого полковника я, слава Богу, не увидел! Некто Шульц в звании майора, вполне вменяемый коренастый мужик, командующий этим сборищем анархистов, метался как волк по клетке и жаловался в рацию на нехватку личного состава.
– Вы охренели там? – рычал он. – Полностью укомплектованная экспедиция – семьдесят человек! В прошлый раз я согласился на пятьдесят! Сегодня тридцать семь! Вы соображаете, что делаете? Это сложная техника, я должен укомплектовать все расчеты! Мне нужны грузчики, носильщики, люди для разведки и оцепления! Я там что, местных тварей должен нанимать?.. Да мне плевать, что у вас каждый человек на счету, хотите, чтобы я снял с себя ответственность?
Я выбрался из мрака и направился к Шульцу, сооружая самую честную из своих физиономий.
– Тридцать восьмой нужен, майор?
Он резко повернулся и смерил меня подозрительным взглядом. Лично у меня по жизни претензий к Шульцу не было. Порядочный служака, с собственным кодексом, терпимым отношением к подчиненным. Он недолюбливал карателей, никогда не пресмыкался перед полковником, и если отметился в каких-то неблаговидных делишках, то давно уже был покусан собственной совестью. Надеюсь, и у него ко мне отсутствовали претензии.
– Карнаш? – Он скривился, как будто наступил на нелюбимую мозоль. – Ну, какого, скажи, пожалуйста, хрена ты здесь делаешь?
– Я слышал, у этого парня неприятности, господин майор, – выбрался из темноты прочный, как скала, гвардеец с погонялом Дергач. – Сказывают люди добрые, будто он теперь на особом счету у господина полковника, у которого увел женщину.
– Это правда, Карнаш? – посмотрел на меня уже не столь неодобрительно Шульц. – У этого вечно занятого парня просто не было времени прислушиваться к сплетням и наветам.
– Правда что, майор? – уточнил я. – Что «сказывают люди добрые» или что я увел у господина полковника женщину? Первое – правда, второе – гнусная ложь.
– Увел, увел, – выступил, подмигивая, из темноты гвардеец по фамилии Рывкун – не столь монументальный, как Дергач, с более человечной физиономией и лихо заломленной на затылок шапкой. – Признайся честно, Карнаш, будь мужчиной. Об этом вся зона знает.
– Да мне плевать, – процедил Шульц и смерил меня настороженным взглядом. – Присоединиться хочешь к нашей компании, Карнаш? В бега собрался?
– Вряд ли, господин майор, – заступился за меня Рывкун. – Покончить жизнь самоубийством можно и не выезжая из зоны. Может, он красивой смерти ищет?
– А может, погулять решил перед заслуженной расправой? – предложил иную версию Дергач и сочувственно покачал головой. – Как же ты так неосмотрительно, Карнаш? Ну, понятно, согрешил с приличной телкой – слава тебе и почет, но чтобы попасться, да еще и опозорить самого…
– Что-то вы разговорились, гвардейцы, вашу мать, – заткнул своим солдатам рты Шульц. – Серьезно хочешь с нами поехать, Карнаш?
Я кивнул.
– Не сбежишь?
Я покачал головой.
В принципе, я практически не лукавил. Я собирался по прибытии на место оказать людям Шульца всяческое содействие в поисках «утраченного», а на обратном пути – по-английски улизнуть. Уж доедут без меня, не маленькие.
– Ты не разговорчив, – ухмыльнулся Шульц. Он уже принял решение, скрипнул зубами. – Рывкун, Дергач, выдайте этому выскочке оружие да посматривайте там за ним…

Мне всучили автомат «Вал» – бесшумную длинноствольную штуковину со складывающимся прикладом, оснащенную прицелом для ночной стрельбы. Я подивился щедрости Шульца – хотя чему тут удивляться, оружия в зоне навалом, хватит на несколько поколений. Автомат мог стрелять очередями, мог вести одиночный огонь. В нем использовались дозвуковые бронебойные патроны СП-6 с сердечником из закаленной стали, способные вывести из строя автомобиль и даже легкую бронебойную технику. Шума при стрельбе автомат практически не издавал, но отдачу давал сильную. Я рассовывал по карманам и подсумкам коробчатые магазины на двадцать патронов, несколько легких наступательных гранат. «Ну что, Карнаш, взялся за гуж – полезай в кузов!» – надрывно хохотал Дергач. Колонна уже рычала, готовая к отправке, окутывая «парковую зону» смрадом от сгоревшего топлива. Я расположился в кузове первого грузовика, точно в центре, над кабиной, где, помимо амбразуры, имелась приступочка и несколько упоров, необходимых для наблюдения и ведения огня. Кузов машины был высоко задран, поэтому у меня имелась возможность любоваться не только пыхтящим впереди бульдозером, но и панорамным видом окружающей местности.
Колонна тронулась, и я почувствовал сомнения. Сердце сжалось в тоске и предчувствии. Видит Бог, если бы не обстоятельства, я никогда не покинул бы Зону Безопасности, в которой прожил одиннадцать лет! Впрочем, у меня всегда имелась возможность вернуться обратно вместе с экспедицией – это немного успокаивало. Холодный свет прожекторов озарял проезжую часть, горки руин по обочинам, частично сохранившиеся здания. Не сказать, что я ехал в неизвестность (по левому берегу Новосибирска я изредка прогуливался, зарабатывая тем, что перетаскивал людей в Зону Безопасности), но холодок бежал по спине, немела кожа. От грохота дизельных двигателей закладывало уши. Распахнулись ворота, колонна выезжала за пределы. Изрытая земля, мешанина досок и кирпичей на месте частного сектора. За 12 лет все это благолепие еще не ушло под землю, сделавшись культурным слоем. Обрывистые холмы, напоминающие о мощных подвижках земной коры, между ними петляла ленточка дороги. Минные поля, извивы колючей проволоки и ленты Бруно, замаскированные ловушки для нежданных посетителей…
Дорогу за двенадцать лет разровняли и подчистили. В нынешнее время она примерно совпадала с бывшей Толмачевской трассой, вытекающей из Омского шоссе. Кое-где сохранились бортики ограждения, перекошенные дорожные знаки. Колонна, издавая угрожающие звуки, двигалась на восток. Примерно в километре от Зоны Безопасности посреди дороги разверзлась пропасть, и машины принялись объезжать ее по полю. Грузовик трясло и подбрасывало, я держался за все упоры, испытывал мучительное желание выплеснуть все, что съел за сутки. Дергач надрывно хохотал:
– Это еще цветочки, Карнаш! Ты, кстати, в курсе, что мы едем по краю бездны? Но это не страшно – наш водитель втихушку от Шульца немного принял для храбрости, я сам видел!
Жизнь научила относиться философски к ее сюрпризам. Вскоре колонна вернулась на шоссе и покатила дальше. На месте бывшего Медвежьего озера красовался высушенный котлован с отвесными краями. Показалась странная «авангардная» конструкция – живописно вздыбленные элементы огромного здания. Развалины «Экспоцентра», столь любимого городскими властями. Энергией землетрясения их просто подбросило в воздух, переломило в нескольких местах и сбило в жутковатую «скульптурную» композицию, напоминающую извращенное животное.
– Памятник Тузику, разрывающему грелку! – прокомментировал Рывкун, прилипший к соседней амбразуре. – Какая там нынче выставка проходит, парни?
В свете фар проплыла приземистая стела, с аршинными буквами, составляющими слово «Новосибирск». Надпись сохранилась, хотя заметно покорежилась и гуляла волнами. Смотрелось это очень символично, еще один памятник в назидание потомкам… Я невольно напрягся, когда из танка, возглавляющего движение, разразилась тугая пулеметная очередь! Гавкнуло орудие, проснулся пулеметчик в башне бульдозера и присоединился к своему коллеге. В свете фар метались страшноватые четвероногие животные с куцыми хвостами, голой кожей и непропорционально развитыми головами. Еще одна стая мутировавших диких собак! Мозги отсутствуют в принципе – зачем бросаться на бронированную колонну, обладающую огневой мощью, способной уничтожить небольшой авианосец? Они улепетывали по дороге, оборачивались, скаля бездонные пасти, глаза горели, как противотуманные фонари. Шквал огня их просто сметал с дороги, собаки кувыркались, набитые сталью, пули крупного калибра рвали жилистые тела на куски.
– Это рок-н-ролл, детка! – надсадно хохотал Дергач, притоптывая ногой и получая удовольствие от процесса. Мы не стреляли – трудно добавить что-то убедительное к работе пулеметчиков. Колонна втекала на улицу Станционную – довольно широкую, здесь было, где проехать. Крупные препятствия мы объезжали, на мелких – машину слегка подбрасывало. Начинался мертвый город, тотальное царство руин. Вдоль обочин проплывали выразительные горки кирпича и бетона, занесенные пылью за долгие годы – бывшие бизнес-центры, заводы, гаражи, автомастерские. К 2014 году на улицу Станционную по велению властей начали переносить центр деловой активности, дабы спасти город от транспортного коллапса. И, в целом, преуспели за два года, пока не пришел тот самый День Города. Железная дорога, проходящая справа, попала в эпицентр разлома и провалилась под землю – вместе с Западным вокзалом и тянущимися вдоль нее панельными высотками. Взамен железной дороги вырос протяженный вал с зубьями, напоминающими гребень крепостной стены. Что-то мелькнуло среди развалин – пробежало на четвереньках, юркнуло в щель. Пулеметчик было гавкнул, но передумал – не тот масштаб. Но оживился броневик, замыкающий колонну – вояки ударили из всех стволов и орудий. К сожалению (а может, к счастью), мы не видели, по кому они стреляют, и длился этот фейерверк недолго – оборвался так же внезапно, как начался. Комментарии в рации свидетельствовали, что ничего ужасного не стряслось – обычная профилактика. «Кретины, кончайте изводить боеприпасы! – лаконично послал в эфир Шульц. – Что, вчера душу не отвели?»
Колонна объезжала бугры на площади Энергетиков, вросшие в землю колонки взорвавшейся автозаправки. Под боком площадь Труда, но пришлось остановиться: с просевшего путепровода, в котором давно проделали брешь, снова что-то ссыпалось на проезжую часть. Ревел бульдозер, сдвигая ковшом обломки столбов и мостовых пролетов. Люди в колонне припали к амбразурам, следили за местностью. Снова вспыхнула стрельба – на этот раз из второго грузовика, парни обнаружили в центре площади чужаков. Там действительно кто-то сидел – убегали шустрые фигурки, билось пламя автоматных очередей. Жахнул ручной гранатомет – граната с шипением отмерила дистанцию и взорвалась в пяти метрах от гусеничного трака. Танкисты не стерпели такого унижения, заговорила ракетная система «Рефлекс-М», и вся центральная часть площади Энергетиков покрылась стеной разрывов, в которой вряд ли могло уцелеть что-то живое. И снова разорялся в эфире Шульц – какого черта, господа танкисты?! Это всего лишь форпост Юры Долгорукого, они всегда стреляют, даже если спят! Неужели трудно отнестись к этому гавканью, как к полету, скажем, шмеля? Ведь мы не претендуем на его земли! А если Юра осерчает, решит отомстить? У него ведь тоже в арсенале бронетехника! Нам нужна полноценная война?
Колонна устремилась в очищенную брешь, с хода промахнула площадь Труда, влилась в улицу Станиславского. В этой части города преобладали добротные дома сороковых, пятидесятых годов прошлого века. Они не падали, как панельные многоэтажки, а просто подпрыгивали, и с них осыпалось все «лишнее». Каркасы стояли – скособоченные, голые, покрытые метровым слоем пепла и пыли. Прибавить газу! – распорядился Шульц, и колонна побежала шустрее – мимо величественного монумента воинам-сибирякам, от которого остались величественные обломки, мимо сползшей в канализацию площади Станиславского. Справа остался родительский дом. На какой-то миг мне стало дурно. Вся жизнь, о которой я уже подзабыл, пронеслась перед глазами. От площади колонна двинулась прямо – в чем был резон: поверни она налево, к площади Маркса – центру левобережной части города – и надолго бы застряла в руинах тамошних торговых и деловых центров. Оживали пулеметы, но снова ничего серьезного – Шульц уже устал материться и костерить своих подчиненных. Не доезжая Станиславского жилмассива, который сполз с горки в разверзшийся на месте речки Тулинки каньон, колонна повернула налево и покатила по улице Немировича-Данченко, набирая скорость. Дома здесь были малоэтажные, на улицу ничего не падало, и трещины разломов обошли район стороной. Но на пересечении с Сибиряков-Гвардейцев, где высились головешки не только развалившегося, но и сгоревшего издательства «Советская Сибирь», снова пришлось остановиться. Рычал бульдозер, отгребая намертво сцементированные куски кладки, вращал устрашающим жерлом танк. Хорошо, что заметили, как подкрадываются «неизвестные». Еще бы немного, и могли проворонить атаку зараженных! Они подбирались со стороны уцелевшей пятиэтажки, где в лучшие годы размещался ресторан с душевным названием «Харакири», переползали, хоронились за вздыбленными пластами асфальта. А когда поднялись – дружно, с камнями и палками, с перекошенными орущими глотками – пулеметчики уже ждали. Свинцовый ураган сметал голодную толпу, расшвыривал тела!
С горелок издательства скатывалась еще одна группа противника, но и на правом фланге вояки не дремали – вбили их обратно в развалины. Я тоже стрелял, старался бить прицельно, дышать размеренно. Небольшая группа зараженных добежала до бульдозера (и что они увидели в нем вкусного?), оказалась в слепой зоне – а дальше было что-то потрясающее: двое или трое схватили в охапку своего товарища – точнее, подругу, и забросили на полтора метра вверх – на подножку кабины! Барышня была проворной, как обезьяна, она вцепилась в перила и ступени всеми конечностями, стала долбиться в бронированный корпус. Сообразив, что дело безнадежное, издала протяжный вопль и изобразила новый цирковой трюк – мелькнуло гибкое тело, затрепетали лохмотья – и в следующее мгновение она уже сидела на кабине в позе низкого старта! Все закончилось благополучно – мы ударили втроем из амбразур, сбросили бабу с «воза», нашпиговали свинцом ее друзей, но каков этюд! Видит Бог, с этими тварями лучше общаться из укрытия, чем на ровной местности…
Колонна рвалась дальше, одолела перекресток, поворот направо, на улицу Ватутина, откуда до цели оставалось не больше двух верст. Промелькнул купол церкви, почему-то целый (только золото с него растащили) – видимо, намек на то, что где-то существует Бог? Интересно где. И вниз по улице – мимо осыпавшейся эстакады третьего моста через Обь, введенного в эксплуатацию за год до катаклизма, мимо руин самой крупной городской мечети…
Чтобы попасть на территорию «МЕГИ», пришлось давать крутой объезд. На месте бывшей парковки царило что-то невообразимое – такое случается, когда гора встречается с бездной. Из просевшего грунта торчал зад нырнувшего носом бесплатного автобуса «МЕГИ». Вокруг него еще белели кости – видимо, выносили мертвых, выискивая кого-то живого. Высились невнятные горки – то, что осталось от припаркованных машин. Головной танк объезжал гигантский торговый центр со стороны улицы Тюменской. «МЕГА» рухнула на собственную парковку – не выдерживали и ломались колонны. Разрушения здесь носили тотальный характер – все сбито, скучено, перемешано. Среди обломков лестниц и провалившихся торговых залов валялись кости и целые скелеты – вывозить мертвецов по понятным причинам было некому и некуда – весь город превратился в братскую могилу. Но в южной части комплекса было не так уныло, как в северной. Здесь сохранились колонны, они по-прежнему подпирали основное трехэтажное здание, и можно было въехать на парковку и даже продвинуться внутрь метров на тридцать. Подобное положение дел сохранялось лишь на этом пятачке – дальше к югу все снова было разрушено. Боевая техника и грузовые автомобили въезжали под своды торгового комплекса, выстраивались по кругу, сдвигая мешающиеся автомобили из прошлого. Шульцу пришлось выбирать из двух зол – с одной стороны, его техника в окружении колоннады становилась уязвимой, но с другой, здесь требовалось меньше живой силы, чтобы окружить ее заслонами.
– В «ИКЕЮ» зайдем? – подмигнул Рывкун.
– Да ну ее, – проворчал Дергач. – Ненавижу этот шведский ширпотреб. Ни уму ни сердцу…
Прозвучало очень мило.
– К машинам! – скомандовал Шульц, выбираясь из второго грузовика. – Включить прожекторы! Пятнадцать человек – оцепить периметр и стрелять во все, что движется! Остальным – приготовиться к подъему!
Мы выдвигались на позиции вдоль периметра. Разведывательная группа уже осваивала лестничный пролет с эскалаторами, перебиралась через дыры в стенах. Вместе с авангардом шел невзрачный щуплый мужичонка – видимо, тот самый лазутчик, обнаруживший похороненный под завалом склад. Шульц не давал своим людям изнывать от безделья. Действовали быстро – бойцов было мало, а данные о том, кто контролирует торговый центр, отсутствовали. Боевая техника смотрелась, конечно, убедительно, но кто его знает… Бойцы по одному пропадали в черноте проемов, карабкались в перехлесты балок и потолков, применяя альпинистские навыки. Через несколько минут на парковке остались лишь бойцы оцепления и операторы боевой техники в машинах. Я сидел на корточках за пыльной горкой, когда-то бывшей транспортным средством с трехлучевой звездой на эмблеме, смотрел на мир через прорезь прицела. Прожектор, установленный на бульдозере, пробивал парковочное пространство практически насквозь. Появись у кого желание подойти незамеченным на моем участке, у него бы этого не вышло. Слева за колонной обустроился Рывкун – разлегся на пыльной керамической плитке и мрачно посматривал на сплющенный человеческий череп, решивший составить ему компанию. Посвистывал Дергач, гнездясь где-то справа. А потом наступила тишина, и в этой тишине я вдруг почувствовал, как начинают шевелиться волосы на затылке…
Предчувствие было конкретное. Кажется, назревало выступление «творческого коллектива»… С чего решило руководство Зоны Безопасности, что оно имеет право посылать своих экспроприаторов в чужие монастыри? Все лакомые куски давно поделены даже в мертвом городе! И все же рвануло как гром среди ясного неба! Стреляли снаружи, из развалин за Тюменской улицей, не освещенных нашими прожекторами. Грохот был ошеломляющий – рвануло в самом центре пятачка, вокруг которого стояла техника! Такое ощущение, что это было артиллерийское орудие. А может быть, повернутый горизонтально миномет. Переломилась колонна, подпрыгнул грузовик – осколки пробили мощный протектор, и колесо спустило. Прогремел второй артиллерийский выстрел, третий! Заряд угодил в танковую башню, которую механик лихорадочно пытался повернуть, срикошетил, продырявил тент второго грузовика, и тот мгновенно вспыхнул! Орали люди в оцеплении, перебегали, чтобы сменить позицию. Танкист наконец-то повернул свою башню, пальнул в сторону Тюменской, но промахнулся, снаряд даже не вылетел из торгового центра, попал в колонну, которая покрылась трещинами, выбоинами и стала как-то подозрительно проседать. Я тоже запаниковал. Переметнулся на обратную сторону «Мерседеса», рвал затвор, выискивал мишень, но мишени не было! Снаружи царила тьма, и лишь периодически ее сотрясали вспышки и грохот. После каждого выстрела орудие меняло позицию! В рядах бравых вояк, оставшихся в оцеплении, царил переполох. Они стреляли наугад, ныряли за укрытия. Оторвался от своей колонны Рывкун, бросился к броневику, с которого истерично долбил пулеметчик. Но не добежал – осколок пронзил голову, он свалился замертво. Подбросило взрывом грузовик, окутало дымом кабину бульдозера, с танка отвалился гусеничный трак и принялся выделывать кренделя, словно раненая гадюка. В дыму горланили люди. Подчиненные Шульца, убывшие на второй этаж, не могли так быстро вернуться, чтобы вступить в бой. Они в принципе не могли вернуться! Интенсивность обстрела нарастала, очередной снаряд рванул в районе искореженных эскалаторов. Я с ужасом, в каком-то дурном оцепенении, смотрел, как падают стены, обрушивается потолок. Черной дыры, в которой исчезли бойцы, больше не было, там царил разрушительный хаос! Дым и пыль стояли столбом. Истошно завопил Дергач. От потолка отвалился остроконечный пласт потолочного покрытия и спикировал ему на загривок. Словно копьем разбили позвоночник! Он еще ворочал глазами, выхаркивал кровь, но был уже не жилец на белом свете…
А с потолка уже сыпалось! И вдруг буквально рядом душераздирающий треск! Я отшатнулся – мощная бетонная колонна покрылась разводами, как-то сморщилась… и лопнула, как будто в нее заложили динамит! Пошла цепная реакция, трещали и ломались опоры, проседал потолок, оставшийся без поддержки. Я в ужасе что-то орал – чтобы уходили, сейчас все обрушится к чертовой матери! Не знаю, слышали ли они меня. Я первым помчался в глубину парковки, подальше от этого ада. А за спиной гремели взрывы, трещали и падали прогнившие бетонные конструкции, заваливало технику и людей! Ничто так не бодрит, как незамеченная колонна! Я треснулся в нее лбом, но это только придало сил и страха. Я пробежал еще с десяток метров, споткнулся о «лежащего полицейского», который благополучно пролежал все годы безвременья и был, как новенький. Я споткнулся, треснулся носом. Но не горел желанием лежать на животе, перевернулся – и впал в ступор от того, что увидел. Непобедимой колонны бронетехники больше не существовало! Она оказалась погребенной под обрушившимися двумя этажами торгового центра. Под завалами оказались люди из обеих групп – я не видел, чтобы кто-то выскочил за мной! В этом аду из строительного хлама полыхал пожар, взрывались топливные баки! Из эпицентра катастрофы исходил нестерпимый жар. Пламя бушевало, выплескивалось из своего котла. Но это еще не самое страшное. Продолжал обрушиваться потолок! Трещали и качались колонны, разбегались морщины. Вокруг всё падало, дым и пыль стояли коромыслом. Лавина из строительных обломков уже неслась на меня с космической скоростью! Этот ужас невозможно передать! Еще секунды, и она бы меня подхватила, порвала! Я помчался прочь, гонимый паникой. Но впереди мерцали такие же развалины – они неплохо освещались заревом пожара. Узкая щель – я влетел в нее. До выхода на внешнюю парковку вдоль улицы Ватутина оставалось метров сорок. Замаячила пристройка – относительно целая – внутри нее когда-то были лестницы и эскалатор. Двери с тепловыми датчиками давно рассыпались в прах. Прохода не было! Выход на парковку загородил обрушившийся магазин «Уютерра», занимавший большую часть второго этажа. Я споткнулся о плетеное кресло, прокатился на каком-то блюде, изобразив сложный танцевальный пируэт, и, сам того не желая, влетел в пристройку – за мгновение до того, как над головой разверзлась маленькая локальная катастрофа…

Я плохо помнил, как бился о ржавые батареи, заполз под опору эскалатора, имевшую запас прочности. Вокруг меня разверзалась преисподняя, царил грохот, гул, прикатилась стальная болванка, ударила по черепу, и я лишился чувств…
Впрочем, вскоре я очнулся – не помню, где и когда, а главное, зачем. Голова гудела, я лежал на спине, и кабы не рюкзак с барахлом, меня бы расплющило внушительной балкой. Я выпутался из защемления, вытянул рюкзак, нащупал автомат – надо же, все мое осталось при мне. Было темно, огонь потух. В мой маленький мирок проникал удушливый запах гари. Я ощупал себя. Подивился, что цел. В мирке и за его пределами царила тишина. Возможно, так казалось из-за звона в ушах? Я куда-то полз по цементному крошеву, стараясь не касаться плохо закрепленных предметов, и вскоре почувствовал вокруг себя разомкнутое пространство. Я выкопал фонарь из рюкзака – слава силам, что меня хранили, он еще не умер – осветил окрестности. Я находился в замкнутом пространстве – пристройку под ТЦ неплохо сжало. Вокруг – разбитые стены, бетон, обломки металлических конструкций, вывернутый фрагмент эскалатора. Я был не в западне – в окружающей меня неразберихе имелись проходы и пролазы. Это успокаивало. Огненная чехарда по-прежнему плясала перед глазами. Судя по ее интенсивности и прочим разрушительным факторам, из экспедиции никто не выжил. И то, что я живой, – удовольствие сомнительное. Как ни крути, а в Зону Безопасности уже не вернуться. Но разве я не этого хотел?
Оценив значение катастрофы, я сделал попытку подняться, но переоценил свои силы. Ноги подкосились, я свалился на спину, отключился…
А проснулся оттого, что мою физиономию кто-то тщательно вылизывал!
Возможно, это был лишь кусочек сна, но до того реальный, что я в страхе очнулся. Меня действительно вылизывали! Видимо, чистили физиономию перед тем, как ее разгрызть! Час от часу не легче! Я начал дергаться, куда-то покатился, выхватывая нож из чехла, приготовился отражать нападение. Но стояла тишина, я не чувствовал, что на меня набрасываются. Видимо, проспал я долго – в природе начиналось то, что в наше время называют днем. Проступали очертания сгрудившихся вокруг меня обломков, из прорех между ними сочился мерклый свет. Улица была неподалеку, и я имел бледные шансы туда попасть. Не выпуская нож, я потянулся к рюкзаку, но передумал, взял фонарь, отметив, что и автомат лежит неподалеку. Я включил свет, одновременно шатнувшись в сторону. Судорожно водил пучком света по предметам «интерьера». Неужели приснилось? Нет, не могло, заворочалось что-то в углу, привстало, издало звук, похожий на скуление собаки. На меня смотрела пара грустных глаз…
Инстинкты с рефлексами работали, как часы! Я метнулся на четвероногого монстра, чтобы изрубить его в капусту… но вновь переоценил свои возможности – упал, запнувшись, больно треснулся виском. Сознание отлетало, я сдался. А когда очнулся в третий раз, обнаружил себя не в желудке у монстра, а на том же полу. Рядом со мной кто-то лежал, прижавшись к отбитому боку. Тушка прерывисто вздымалась – существо дышало без стонов и хрипов. Почувствовав, что я очнулся, на всякий случай отодвинулось, лизнуло в щеку.
– Ну, ладно, ладно, – проворчал я. – Дай хоть посмотреть, что ты такое…
Отыскав фонарик (а также нож), я наконец-то рассмотрел нарушителя моего спокойствия. Рядом со мной лежала грязная собака! Не мутант, не какой-нибудь монстр, способный перекусить глотку, как пассатижи – проволоку, а самая обыкновенная, практически домашняя собака. Но не маленькая. Она приподнялась, уселась на задние лапы, дружелюбно завиляла слипшимся хвостом. У собаки были огромные, какие-то неземные глаза. Они смотрели с не собачьей грустью. В принципе, это был голден – золотистый ретривер, но до того уделанный и запущенный, что смотреть на него без смеха сквозь слезы было невозможно. Был ретривер – стал лабрадор… Я не мог отделаться от изумления, постоял в нерешительности, подошел. Пес поднялся с задних лап, но ничего угрожающего не предпринял. Это был пацан, причем молодой. Уже оформившийся, с головой на плечах, но, в сущности, еще щенок, не познавший в полной мере тяготы современного бытия. Посмотрев по сторонам, я прицепил фонарь задней частью к свисающему с потолка огрызку проволоки, и получилась слабенькая лампочка в двадцать ватт. Я сел на колено. Пес склонил голову – получилось забавно.
– Ты кто? – спросил я.
Он не ответил, тряхнул шерстью.
– Ты в курсе, что ты воняешь? – поморщился я. – Впрочем, что с тебя взять… Ты откуда взялся, дружище?
Он снова не ответил, подошел поближе, едва не ткнувшись в меня мордой. Я рискнул – поднял руку и погладил пса по загривку. Это было то же самое, что гладить грязную швабру. Он на всякий случай втянул голову в плечи, но огрызаться и убегать не стал.
– И что с тобой делать, приятель? Может, съесть?
Такое ощущение, что пес пожал плечами. Мол, воля твоя, хозяин. Я провел ему по шерсти, погладил под брюхом. Отощала божья тварь. Но впечатления доходяги не производила. Ноги были сильные, что и не удивительно – всю короткую жизнь приходилось бегать от опасностей большего города.
– Не больно-то ты разговорчив, – констатировал я, отодвигаясь от него подальше. – Быть тебе Молчуном. Ты Молчун, понял? – выстрелил я в него пальцем. Пес присел на задние лапы, открыл пасть, словно собрался залаять… и передумал: – Впрочем, что я говорю? – смутился я. – Не будет тебе клички, приятель. В противном случае, мне придется взять тебя с собой, а это противоречит моему принципу работы в одиночку. Не нужен ты здесь, понял? Разве что в качестве самоходного провианта…
Пес еще энергичнее завилял хвостом. А когда я забрался в рюкзак, он сделал то же самое, потом издал просящий жалобный звук, облизнулся и уставился на меня с такой преданностью, что стало неловко.
– И не думай даже, – проворчал я. – Не разжалобишь.
Пришлось разделить с ним банку тушенки. Я вскрыл ее ножом, съел половину, и пока я это делал, пес сидел рядом, с отчаянием смотрел, как убывает содержимое, но не вмешивался. В принципе, мне это понравилось. Он с жадностью набросился на еду, ел так, что за ушами трещало, вылизал банку до блеска и уставился на меня так, словно ничего не ел.
– Знаешь, это грабеж, – возмутился я, доставая из рюкзака вторую банку. – Не хочешь ли ты сказать, что тебе это приснилось? Ладно, жри, голодающий Поволжья, но учти, это уже не тушенка, а перловка. Много чести для некоторых, знаешь ли…
Он ел с таким аппетитом, что мне опять захотелось. Вздохнув, я извлек третью банку, оказавшейся килькой в томате 2011 года выпуска, и с чувством глубокого сожаления удалил с нее крышку. Пес насторожился, вытянул шею и сунул нос в банку.
– Брысь, – пробормотал я.
И не успел я приступить к поеданию продукта, как вздрогнул, банка выскользнула из рук, и меня от горла до пупка уделало томатным соусом! Совсем рядом хрустели стекла под ногами, грузно топали башмаки! Люди возникли внезапно, вошли с улицы и направлялись не куда-нибудь, а в мое убежище! Они переговаривались – негромко, хрипло. Какая неосмотрительность! Я машинально потянулся к автомату, но его не оказалось под рукой – я совсем забыл про него! Последнее, на что хватило смекалки, – рухнуть навзничь, отбросив левую руку и сунув правую за отворот бушлата. При этом я вывернул голову, изобразил стеклянный взор и в меру оскалил зубы.
Я попал точно в тему! В мой мирок вторгся некто, присвистнул и позвал товарищей. И вот их стало четверо!
– Ни хрена себе, и здесь жмур, – пророкотал бархатистый голос, и на мои хладеющие мощи улеглась тень. Я не мог скосить глаза, изображал из себя мертвеца и радовался, до чего удачно сложилось с килькой. Если не всматриваться, то на полу валялся труп, залитый кровью.
– Ага, еще один терпила, – согласился второй – гнусавый и охрипший. – Подох, скотина, не стал дожидаться, пока полегчает… Смотри-ка, как далеко заполз.
Я затаил дыхание – четыре крепких мужика висели над душой. От них воняло потом и тленом. Они с любопытством меня разглядывали.
– А что, пацаны? – прорезался третий. – Нормально живем. Чем то жмурье из развалин и железных фраеров выковыривать, освежуем этого, его надолго хватит. На рожу вроде не больной, подох от раны, а не от болезни… Гуляем, пацаны?
Я чуть не задохнулся от избытка чувств. Уголовники-людоеды! Вот так фарт! Я слышал, что существует такая прослойка городских жителей, предпочитающих не заморачиваться добычей традиционных продуктов питания, но лично с таковыми ни разу не сталкивался. Генезис явления проследить было сложно, да и надо ли это делать? Сейчас вас будут кушать, Алексей Витальевич, подсказало неясное чувство.
– Что-то псиной тут попахивает, – потянул ноздрями четвертый. – С чего бы это, пацаны? Оборотень, что ли?
Компания похихикала. Везет парням, – тоскливо думал я, – вопрос с пропитанием утрясли… А где пес? – вдруг кольнула интересная мысль. В данной точке пространства его уже не было, уполз куда-то, трусишка зайка серенький. Я даже расстроился. Легко пришел – легко ушел? Как пожрать – так преданнее собаки нет существа, а как постоять за жизнь кормильца, так мы не местные? Мне страшно хотелось моргнуть, наполнить легкие воздухом – надоело уже изображать бездыханное тело!
– А неслабый у него свинокоп, зацени, братва, – объявил сипатый. Он поднял мой нож, разглядывая его. – Будет чем пошинковать капусту.
– А ну, дай заценить, – востребовал обладатель бархатистого голоса.
– Хрен тебе, Шпиндель, – гоготнул сипатый. – Соплю вон свою зацени – сейчас проглотишь.
– Чё-то ты звякало свое разнуздал, Кишка, – угрожающе проворчал бархатистый. – По хавке давно не обреталось? Смотри, за этим не станет.
– А он точно помер? – насторожился их товарищ – тот, у которого еще не полностью атрофировалось обоняние. – То ли померещилось, то ли чё… – Я чувствовал, как надо мной склоняются и изучают очень пристально. – Слышь, братва, да он вроде придуривается…
– А ты дай ему по хлеборезке, – гоготнул третий. – Сразу и поймешь…
Я выдернул руку из-за отворота бушлата. Но не пустую, а с пистолетом Макарова! Пока лежал, спустил предохранитель. Отличная привычка держать патрон в стволе! Я начал стрелять по склонившимся надо мной фигурам, всаживал в них пулю за пулей и просто наслаждался фактором внезапности. Загавкал синюшный бородач в кожаном «обмундировании» – угловатый, покрытый угреватой сыпью, драматично схватился за грудь, отъехал, как по рельсам. Рухнул без долгих качаний лупоглазый тип с опухшей мордой – пуля пробила глаз, разворошила остатки мозгов и с треском вынесла заднюю стенку черепа. Дергался, как заведенный, и не мог упасть субъект с землисто-серым лицом и голым черепом, украшенным разводами татуировок. Упал, куда деваться? Взревел последний – бородка, как пучок соломы, глаза навыкат, мешки под глазами каскадом – занес над головой тесак, похожий на кривую турецкую саблю… и словно подавился, застыл, выставив выпуклые гляделки в черное дуло пистолета.
– Эй, постой, приятель… – хрипло исторг он.
– Исполнишь три желания? – усмехнулся я и надавил на курок.
Пистолет сухо щелкнул. Похоже, я разучился считать до восьми. Обидно, я ведь даже не встал! Затряслись мешки под глазами, людоед гаденько захихикал. Но не стал наслаждаться превосходством и тянуть драматическую паузу (я бы за это время обязательно что-нибудь придумал), бросился, замахнувшись тесаком. И вдруг раздался громкий скрежет, треск, зазвенела жесть – из груды строительных неликвидов, издавая утробное рычание, вылетела хвостатая комета и впилась в предплечье занесенной руки молодыми зубами! Вот так номер – «пёс в руку»! Каннибал взревел, как простуженный лодочный мотор – зубы сомкнулись, и кровь фонтаном полилась из прокушенной артерии. Пес болтался у него на руке, как оторванный ломоть, ослабли пальцы, вывалился тесак. Я не стал дожидаться завершения душещипательной сцены, переломил ему колено пяткой, а когда он свалился, как подпиленный столб, загнал его же собственный тесак в сердце.
Похоже, я перенервничал. Сердце билось неритмично. Первые секунды я совершал какие-то лунатические движения, а мой спаситель сидел на усыпанном крошкой полу и, склонив голову, за мной наблюдал. На собачьем носу жирным пятном отпечаталась вражеская кровь.
– Спасибо, малыш. – Я обнял его, погладил по свалявшейся шерсти и торжественно пообещал: – Мы с тобой еще доедим эту кильку.
Я взвалил полегчавший рюкзак на спину, перезарядил ПМ, отобрал у трупа свой нож, повесил на плечо автомат. Посмотрел по сторонам – ничего не забыл? Наши взгляды с Молчуном пересеклись, я с усилием сглотнул, почувствовав себя не в своей тарелке.
– Слушай, – пробормотал я, – не подумай, что я какая-нибудь неблагодарная скотина, но как бы тебе помягче объяснить, чтобы ты понял…
Не оставалось времени на объяснения! Мои мозги хорошо тряхнуло этой ночью. Забыл основное правило поведения: устроил тарарам, не стой во всем этом! Под сумрачными сводами парковки уже раздавались крики. Убиенная четверка промышляла не одна – работала банда, имеющая на вооружении полевую артиллерию и навыки ведения боевых действий. Остальные откапывали из-под завалов моих погибших товарищей и боевую технику (там одной горючки банде на год хватит!), и выстрелы из «макарова» в стороне показались им какими-то подозрительными. Протяну резину – точно меня съедят!
– Пошли, приятель, пошли, – забормотал я, присматриваясь к проему, обрамленному обрывками гипсокартона. Там матово поблескивал дневной свет. – Потом поговорим… Только сделай, пожалуйста, так, чтобы мне не пришлось краснеть за твое неадекватное поведение…
Я протискивался в щель, молясь, чтобы ничего не упало. Выполз на улицу, весь в цементной маске, с ободранными боками. А за спиной уже билась о стены площадная ругань, обильно разбавленная уголовным арго – людоеды обнаружили мертвых товарищей. Не хотелось как-то представлять, что они будут делать дальше. Я полз по буеракам, перевалился за останки «плавающего» бордюра, скатился в покатую яму и обнял Молчуна, который съехал за мной и съежился, став каким-то маленьким.
– Самому страшно, старина, – прошептал я. – Но ты можешь вернуться, найти себе безопасную норку, я ведь не тащу тебя на аркане, верно? – Я засмеялся, потрепал его за ухом. – И не прикидывайся тут пугливым щенком, я ведь знаю, на что ты способен…
Мы ползли вдоль гигантского котлована, в который провалилась парковка перед «МЕГОЙ». Пес послушно повторял мои движения, не высовывался. В прошлой жизни он, наверное, был человеком. Над разрушенным городом вставал новый день – точная копия предыдущего. Сизые сумерки, пронизанные запахом пепла, накрыли Кировский район, завихрения дыма витали над головами. Но дым сегодня был не плотным, сохранялась видимость метров в триста. Я мог бы, помолившись, пуститься в обратную дорогу, до Зоны Безопасности километров двенадцать, не бог весть какой крюк, но разве я этого хотел? Даже если дойду – полковник ждет с распростертыми объятиями. А когда узнает, что из всей экспедиции выжил только я… И почему я, собственно, оказался в экспедиции? Можно представить реакцию Гнатюка и его последующие действия в отношении моей скромной личности. Делать нечего, мосты сожжены. Кажется, Черчилль сказал: «Если попал в ад, не останавливайся, двигайся дальше»…
Мы огибали парковку, перебирались через разрушенные пролеты местного мостика, под которым был въезд в торговый комплекс. «Вот и съездили в «МЕГУ», – билось удрученно в голове. В тылу уже кто-то кричал, кряхтел мотор неведомого транспортного средства, но эти звуки пока не трогали. Не могли нас заметить, а если и могли, не проедут по «бездорожью» даже на вездеходе. Пешком догонять придется. Мы крались вдоль улицы Ватутина к центру левобережья, миновали разрушенную мечеть. Завершил свои дни молельный мусульманский дом довольно странно – стены основного здания сложились внутрь, крыша с куполом улеглась сверху. А вот соседствующий минарет, с которого муэдзин призывал правоверных на молитву, просто провалился – как будто под ним в момент удара образовалась пустота – и теперь над землей возвышался лишь шпиль, до которого при желании можно было допрыгнуть. Простиралась волнами, убегая к площади Маркса, улица Ватутина. Ее и раньше называли «Пьяной дорогой» благодаря волнообразной конфигурации, а сейчас она и вовсе превратилась в застывший шторм. Но провалов на ней не наблюдалось. Мы бежали по дороге (бежать здесь можно было только по проезжей части), спеша убраться в дым, выйти из «зоны ответственности» банды людоедов. Молчун скакал галопом, высунув язык, тяжело отдувался, а мне приходилось беречь дыхание. Остались позади разбросанные вдоль дороги пролеты эстакады, я перешел на шаг, передохнул. Сердце выскакивало из груди. Еще чуть более километра, и можно свернуть на улицу Немировича-Данченко, упирающуюся в Коммунальный мост. Молчун по инерции проскочил дальше, а потом завертелся, заскулил, решив, что я его бросил. Обрадовался, как ребенок, обнаружив, что я еще здесь, помчался ко мне, начал виться кругами.
До перекрестка оставалось метров четыреста, когда за спиной взревел двигатель! Я ругнулся, встал и начал всматриваться в клубящую серость. От «МЕГИ» в нашем направлении двигалось мутное пятно. Оно огибало препятствия, его носило из стороны в сторону. Вот оно выпрыгнуло из дымки, превратилось в навороченный джип с колесами от трактора и встало. Даже это чудище, способное взбираться на стены, не могло проехать дальше. Дорога превращалась в долину сталагмитов и могла покориться только пешим. Из машины выпрыгивали люди, что-то кричали. Забился в припадке установленный на крыше пулемет. Я схватил за холку извивающегося Молчуна, повалил его и сам упал. Пули выли над головой, выбивали комья из вздыбленного асфальта, гоняли пыль. Пес жалобно скулил, поедал меня глазами, а я терпел. Пулемет заткнулся, похоже, в механизме что-то замкнуло. Люди припадочно орали. Я вскочил. Из дымки вырисовывались бегущие – они всерьез намеревались до меня добраться, взбешенные гибелью товарищей. Эта публика была не в лохмотьях, их облачение вполне соответствовало условиям выживания в мертвом городе. Вот же грехи наши тяжкие… Они стреляли на бегу, но пока опасность представляли лишь шальные пули. Я помчался дальше, пригибаясь к земле. То и дело озирался – погоня не отставала, у людоедов было больше сил, чем у меня, они уже сокращали расстояние!
Открывалось второе дыхание. Я должен был добраться до пересечения улиц и укрыться в развалинах пятиэтажек. Сделать раньше это было невозможно – мы с Молчуном были как на ладони!
Мы добежали до перекрестка – бывшего очага аварийности в Кировском районе! Я машинально повернул направо – к мосту. И чуть не обделался, когда навстречу повалила толпа зараженных! Я попятился, откуда?! Вероятно, эти твари обретались в близлежащих руинах, звуки выстрелов привлекли их внимание, а если нет мозгов под черепными коробками, а кушать хочется…
Эх, страна ЗОмбезия… Похоже, у этой публики вырабатывался инстинкт бродить стадами. У них имелись даже вожаки! Один из таковых – здоровенный, бывший спортсмен, с угловатой перекошенной челюстью, которая начинала разлагаться – бежал впереди планеты всей, размахивая разводным ключом. Они уже были практически рядом! Я скинул «Вал» с плеча, опустошил магазин в набегающую толпу. Мощные пули рвали этих особей в клочья. Я прикончил штук шесть, в том числе «пана спортсмена», но они и не думали останавливаться. Иссяк магазин, времени на перезарядку не было, я попятился, выхватывая из подсумка гранату. Швырнул одну, швырнул другую. Изделия слабые, наступательного действия, больше калечат, чем убивают, но ударная волна на уровне. Толпу смело, возникла заминка, а я, подвывая от ужаса, уже мчался дальше, спотыкаясь об Молчуна – напрямик через перекресток. К мосту уже не пройти, но ничего, можно сделать круг – через площадь Маркса и проспект с таким же названием…
– Идиот! – вопил я. – Не путайся под ногами, рядом беги!
По наши души уже выстраивалась очередь. Оглянувшись метров через семьдесят, я обнаружил, что зараженные бегут за нами, исполняя жутковатое хоровое пение. А ведь позади еще и людоеды! Как интересно… В тылу разразилась суматошная стрельба. Людоеды не терпели конкуренции, обрушили град свинца на зараженных. Те бросились врассыпную, оставив на дороге несколько извивающихся тел. Но были и такие, кто оказывал сопротивление, им было безразлично, на кого бросаться. К тому же из развалин к ним, похоже, прибывало подкрепление – хоровое пение делалось объемнее. Мы получали незначительную фору, не использовать которую было бы странно.
– Поднажмем, дружище, – сипел я. – Еще не все потеряно. Нам еще есть что терять…
Но я уже задыхался, ноги с трудом волоклись. За спиной смыкалась мглистость, вуалируя конкурирующие партии и их разборки. Молчун подпрыгивал от нетерпения, заглядывал мне в глаза. У молодой собаки, в отличие от меня, было больше сил. Мы приближались к площади Маркса – когда-то самой здоровой и бестолковой площади города. К 2016 году на ней работало не меньше десятка торговых центров, красовались бельмом на глазу заброшенные долгострои, здесь была конечная станция метро, куча автобусных остановок, два автомобильных кольца, запутанная система подземных переходов и прочих скрытых коммуникаций. Через этот транспортный узел ежедневно проходили сотни тысяч людей, пробка в районе площади в часы пик была неистребима.
Дым уплотнялся, над центральной частью левобережья он висел особенно густо, напоминал туман. Он скрывал части переломившейся пополам телевышки, «Эверест» строительного хлама на месте торгово-развлекательного комплекса «Сан-Сити». Мы подбегали к пересечению с Новогодней улицей, подгоняемые звуками битвы за спиной. За перекрестком начиналась площадь. Мы имели реальные шансы уйти, но тут из груды кирпича по левую руку – дай Бог памяти, там была обыкновенная пятиэтажка с банком и обувным магазином – раздалось утробное урчание. Наперерез метнулись две поджарые четвероногие фигуры! С оглушительным хриплым лаем они выскочили из тумана и без прелюдий бросились на нас! Я, в принципе, представлял, что такое собаки-мутанты, пару раз с ними сталкивался и каждый раз чуть не делался заикой. Развитые бесхвостые тела, отдаленно напоминающие тела догов, непропорционально большие головы, пасти вытянуты, как у муравьедов – и такого крупного формата, что в них без усилия поместится человеческая голова! Сила у этих тварей была не собачья, вечно голодные, страшные, бесноватые…
Эх, край золота и пушнины! К черту этих разбойниц с большой дороги! Я вскинул автомат, но не мог прицелиться, руки дрожали. Я поливал огнем вокруг себя, но такое ощущение, что стрелял себе под ноги, а к автомату прицепили чугунную гирю. У тварей имелся инстинкт самосохранения – они разлетелись в разные стороны, принялись виться кругами, рыча и скаля свои угловатые пасти. Визжал Молчун, как будто его резали на шашлык. Увидев этих тварей, он чуть не окочурился от страха! Я и опомниться не успел, как мой бесстрашный друг уже улепетывал в обратную сторону, в развалины стоматологической клиники. Видно, неспроста, у каждого свои страхи… Я пятился, стрелял, но ни в кого не мог попасть. Твари вились по радиусу, сужая круг – они чувствовали, что я на грани. Я споткнулся, а падая, запустил руку в подсумок, выхватил гранату – они неплохо помогали в моем нелегком деле! – выдернул чеку, досчитал до двух – и когда две жуткие образины, разинув свои кошмарные пасти, синхронно бросились на меня, швырнул комочек железа им под ноги…
Особо похвастаться было нечем. Судя по всему, ни одно животное не пострадало. Собаки увернулись от осколков, их разбросало ударной волной, меня тоже отчасти сплющило. Когда я пришел в себя и смог поднять голову, твари уносились в свои развалины, их основательно болтало из стороны в сторону. Молчуна нигде не было – я вертел головой, пытался навести резкость. И в дыму на «Пьяной дороге» вдруг стало подозрительно тихо. Ну, очень тихо и подозрительно – не к добру… Я подпрыгнул, подхватив свой автомат, исторг с кашлем:
– Молчун, ты где, трус несчастный?!
Но у пса основательно замкнуло в голове при виде своих «обращенных» собратьев. Он умчался бог ведает куда и, видимо, заблудился. Или пал жертвой других сюрпризов. Ждать уже не было смысла – тишина в дыму становилась чреватой. И вдруг без всякого предупреждения, без шума и копоти – из нее поперла вооруженная толпа! Плечистые рослые мужики (отъелись, падлы, на человеческом мясе), в затертых кожаных куртках, обмотанные шкурами, в причудливых головных уборах, напоминающих шапки бедуинов. А у того, что всех обогнал, еще и плечи торчали вверх – такое ощущение, что он в них вставил черепа младенцев. Физиономия у этого индивидуума была исписана цветастыми драконами. Ну, сливки общества, не могу… Узрев меня, они страшно обрадовались, загомонили, а главарь гортанно проорал, что неплохо бы взять этого кузнечика живьем. Но это не исключало рваную стрельбу, которую они затеяли в мою сторону! Ахнув, я помчался, как пятиклассник на перемену – наискосок через перекресток, под остов пятиэтажной парковки торгового центра. И людоеды, впечатленные этой прытью, передумали брать меня живьем, открыли огонь на поражение! Воронка мелькала перед глазами, я мчался зигзагами, как заяц, прыгнул в нее вперед ногами, бороздил засохшую глину пятками. Но равновесие удержать было трудно, крышка канализационного колодца радостно бросилась мне на грудь! Зачем я прыгнул в эту западню?! Однако в последний момент перед столкновением я заметил, что крышка частично сдвинута, значит, не все еще потеряно! Боль ошеломила, я качественно отбил грудину. За спиной уже горланили – исключительно непечатными оборотами, а я кряхтел, тужился, сдвигал неподъемную чугунную крышку, как-то даже не задумываясь, что делает крышка колодца в воронке (да, собственно, и сам колодец). Подо мной была густая тьма, я сбросил в нее автомат, нырнул сам, успев схватиться за вмурованную в кладку скобу. Неисповедимы пути Господни. Потом была вторая скоба, третья… а четвертой не было! Я рухнул вниз, отбив себе еще и позвоночник. Лететь, по счастью, пришлось недолго, вскоре я сидел на коленях и шарил вокруг себя. План спасения оказался сыроват, следовало отправить его на доработку. Имелась единственная горизонтальная шахта, по которой я мог ползти. И я отправился куда-то вбок, энергично отталкиваясь пятками и таща за собой автомат на ремне. Я догадывался, что будет дальше, и спешил удалиться от вертикального створа. Охотники уже прыгали в воронку – доносились глухие крики. Что-то подсказывало, что дальше они не полезут, но и просто так не уйдут. Так и случилось – прошуршало что-то по вертикальной шахте, упало на пол – и рвануло так, что заложило уши! Взрывная волна ударила по пяткам, но это еще полбеды. Осколки и упругая сила взрыва выламывали кирпичи из шахты! Выпало несколько огрызков, за ними посыпались еще, на освободившееся место съехал целый пласт. Взметнулась пыль, накопившаяся в колодце не только за годы «мертвого сезона». Я лежал в трубе в десяти метрах от этого светопреставления, дышал в рукав, потом сообразил, что сейчас меня накроет осыпь, пополз дальше, встал на колени, засеменил – благо высота трубы позволяла. Потом упал без чувств, не в состоянии справляться с болью, которая терзала ВЕЗДЕ…
После тяжелой, но скоротечной болезни я очнулся и подумал, что неплохо бы сделать выводы. Нельзя превращаться в тряпку. Мужчины не плачут. Только ноют, если очень больно. Я извлек фонарик, осветил пройденный путь. Глухая стена. Колодец, по которому я прополз в подземелье, в результате взрыва оказался полностью завален. Очень мило. Зато теперь меня не догонят. Если впереди такие же завалы, то будет КРАЙНЕ мило. Я осветил пространство вокруг себя. Я лежал в бетонном желобе. Над головой была кирпичная кладка, прочность которой вызывала опасения. Впрочем, высота коллектора была небольшой, и кирпич, дождавшийся хорошего человека, повлек бы лишь небольшое сотрясение мозга. В годы «самого справедливого общества», а впоследствии – недоразвитого капитализма – по этой трубе струились нечистоты. По прошествии множества лет здесь всё еще пахло. Я пополз, стараясь не думать о боли…

Не впервые приходилось осваивать подземные коммуникации, но с таким дискомфортом под землей я еще не сталкивался. Коллектор постоянного диаметра перешел в иное измерение, я постоянно куда-то проваливался и сползал. Потянулись перпендикулярные ответвления, в одно из которых я рискнул заползти. Труба то сужалась, то расширялась. Судя по двум изгибам и количеству пройденного расстояния, я находился примерно под зданием ГУМа. Я опускался все ниже, что в плане безопасности, наверное, было неплохо, но… зачем мне ниже? Катакомбы под площадью Маркса были мечтой диггера, я бы ничуть не удивился, повстречавшись здесь с колонией людей. Контакты батареек отошли от клемм, я чертыхнулся, оказавшись в темноте, потряс фонарик. Заряд еще не иссяк, отстала задняя крышка. Я принялся остервенело ее закручивать – находиться в темноте было зверски неуютно. И вдруг мурашки поползли по коже, из темноты на меня кто-то пялился! Померещиться не могло – оттого и жив до сих пор, что научился прислушиваться к ощущениям! Я нащупал спусковой крючок автомата, тряхнул фонарик – и тот загорелся.
В паре метров от меня изготовилась к прыжку огромная лохматая крыса! Просто барсук какой-то! Тошнотворная, драная, с жирными боками. Вытянутый нос ходил ходуном, щерилась пасть, усыпанная мелкими зубами. Бусинки глаз источали арктический холод. Я ужаснулся – неужели бросится? Хорошо, что не стал тянуть резину, вскинул ствол. Но до выстрела не дошло, тварь была в курсе, что такое стрелковое оружие в человеческих руках! Крысы не такие уж глупые создания! Она проворно развернулась и пустилась наутек, волоча по полу два длинных голых хвоста! И здесь мутации, черт их подери! Я мог бы выстрелить, но воздержался, пальба в подземной глуши могла иметь последствия. Я шикнул ей вдогонку, швырнул огрызок кирпича. Тварь исчезла за дальним поворотом. Преследовать ее я не стал, свернул раньше и вскоре оказался на какой-то аварийной винтовой лестнице. Она и привела меня в замшелую бойлерную. Это было довольно вытянутое помещение с обвалившимися стенами и оторвавшимися трубами, унизанными чугунными вентилями. И самое занятное, что здесь жили люди…
В убежище было довольно тепло. И людно. Имелось подобие печки (очевидно, дым какими-то зигзагами выводился наружу). Вдоль стен в ворохе мешковин лежали и сидели люди. Когда я появился, весь такой в ореоле электрического света, некоторые из них зашевелились, стали приподниматься, глухо заворчали. Я тоже немного оробел. Их лиц я практически не видел, да и нечего там было рассматривать. Я выключил фонарик, чтобы они не нервничали, прошептал самым добрым голосом:
– Люди, пожалуйста, я не сделаю вам ничего плохого, я такой же, как вы. За мной гнались, я заблудился…
От поезда отстал… Бурного ажиотажа мое появление не вызвало. Тела под грудами зловонного рубища повозились и успокоились. Здесь царили апатия, подавленность и полное равнодушие к своей судьбе. Это были какие-то переселенцы – трудно представить, что они прожили в бойлерной двенадцать лет! По-хорошему, я должен был развернуться и уйти, продолжать свой скорбный путь, но что-то меня остановило. Поколебавшись, я логично предположил, что с обратной стороны каменного мешка должен иметься выход на улицу (ведь не замурованные они тут сидят?), и стал деликатно протискиваться между телами. Это было неприятно. Из-под мешковин выбирались землистые лица с ввалившимися носами и истонченной кожей, провожали меня глазами. Кто-то храпел, кто-то жалобно охал.
– Мужчина, угостите даму обедом… – без надежды пробормотал условно женский голос. Я не был Иисусом Христом, способным прокормить толпу одной булкой, но что-то дрогнуло в груди. Я остановился, стряхнул со спины рюкзак, извлек две первые попавшиеся банки и открыл их ножом. Вокруг меня образовалась толпа. Сердце сжалось, когда я смотрел, как эти люди – без лиц, без будущего – тянутся к еде заскорузлыми руками, зачерпывают пальцами, жадно едят, смотрят на меня голодными глазами – не расщедрюсь ли еще.
– Простите, граждане, – бормотал я, пятясь дальше, – но больше нет, неурожай, знаете ли… – горели уши, но, видит Бог, еды оставалось с гулькин нос, я сам не знал, где ее добывать.
Я уходил все дальше, прошел мимо печи, где концентрация населения была наибольшей. У многих людей не было сил что-то говорить, просить. Они смотрели на меня с полной отрешенностью, и я уверен, выхвати я автомат и начни поливать их огнем, они бы даже не шевельнулись.
– Ты откуда, парень? – пробормотал мужчина, сидящий в одиночестве у стены. Он не подстригался лет десять, закручивал волосы и притягивал их к голове резинкой. На плечи у него был наброшен рваный и выцветший тулуп Деда Мороза (нашел же где-то). Нога, похоже, была сломана – охая от боли, он пытался вытащить ее из-под себя. Я пришел на помощь, приподнял его под мышки – ей-богу, его тулуп весил больше, чем он сам! Он пристроил свою конечность, поблагодарил. Я кратко поведал, кто я и откуда.
– Я слышал, в городе Оби нормальная жизнь… – с усилием выдавил «Дед Мороз». – Но нам туда уже никак не добраться… Уж мне-то точно… Посижу еще тут немного – да, наверное, и хватит… Вон уже скольких пережил…
– Давно вы тут живете? – поинтересовался я, покосившись на стену у мужика за спиной, испещренную вертикальными отметками.
– Два месяца… – Он надрывно закашлялся, а я невольно отпрянул, вспомнив о таблетках, которые давно не принимал. – Или около того, эти дни уже учету не поддаются, но можешь посчитать по зарубкам… Мы жили на Планировочной, у Оби, сразу за Горским массивом… Там уцелело большое гаражное хозяйство, оно почти не пострадало. Мы нормально себя там чувствовали, держали оборону, ставили сети на реке… не поверишь, парень, но в Оби еще осталось немного рыбы… а отдельная так мутировала, что даже сети эти монстры рвали… Но все хорошее кончается, ты сам об этом знаешь… Это были не каннибалы – и то хоть хорошо. Прорвали заграждение, ворвались ночью на грузовиках, веселые такие, пьяные, с нацистской символикой. Заявили, что это «рыбное место» отныне их, всех поселенцев они, так и быть, отпускают, а если есть желающие сопротивляться, то милости просим к стенке… Нам даже вещи не дали собрать, просто выгнали… Кто-то добрел до площади Маркса, здесь не такой уж дальний свет, нашли этот уголок обетованный… В городе практически не осталось еды, кроме крыс, их приходится варить часа по три, чтобы добиться хоть чего-то съедобного…
– А еще в этом районе люди есть? – поинтересовался я.
– Да сколько угодно, – ответствовал мужчина. – Ты не поверишь, но люди есть везде – даже там, где их по определению быть не может… На этой площади их не меньше трехсот – и здесь под ГУМом, и под недостроенным концертным залом, и под «Версалем». Многие зарылись так глубоко, что до них ни людоеды, ни зараженные не доберутся. Кое у кого есть оружие, они еще могут защищаться, здесь можно найти воду, дрова на растопку… Вот только людоеды частенько лютуют, устраивают облавы на тех, кто ходит верхом, чтобы добыть еды… Глубоко под землю они спускаться не любят…
Мужчина оказался говорливым, он мог болтать часами, вспомнил, как трудился мастером на заводе «ЭЛСИБ», как за месяц до землетрясения купил себе приличную «Хонду» с левым рулем – она и провалилась вместе с дачей, огородом и семьей, которая дожидалась его в машине, пока он бегал к соседке отдавать ключи. Так обидно, соседка заговорила зубы, лучше бы он провалился вместе со своей женой и восьмилетними близняшками… Он продолжал еще что-то бормотать, а я уже уходил – не был я охотником выслушивать истории про жизнь.
Когда помещение изогнулось, превратившись в коридор, меня окликнули:
– Эй, ты, постой…
И в грудь бесцеремонно ткнули дулом «калашникова». Я чуть не офигел от такой наглости, вот и делай людям добро после этого! Перед глазами колыхались две фигуры – видимо, из того же сообщества, но еще способные держать оружие и выказывать свое превосходство.
– А ну отставить! – возмутился я. – Мужики, не наглейте, я же просто мимо иду, никого не трогаю. Не бандит, не людоед, не мутант…
– Ты что-то имеешь против мутантов, приятель? – скрипнул один из собеседников.
Я догадался включить фонарик, предварительно выставив его на рассеянный свет. Эти двое не возражали, когда их озарило «лунное» мерцание. Я вздрогнул, хотя и постарался не подать вида. У того, что повыше, была искривлена фигура, он выглядел так, словно отражался в кривом зеркале. При этом правая челюсть протянулась почти до ключицы, а левая напоминала обкусанный логотип компании «Apple». У второго, что был приземист и коренаст, поперек физиономии простиралась глубокая канава, в которой хорошо просматривалось содержимое рта, носоглотки и разрезанная пополам пустая глазная впадина. «Морда треснула», – подумал я.
В последнем вопросе, очевидно, скрывался какой-то подтекст.
– Да мне плевать, какие у вас рожи, – пожал я плечами. – Ну, вырвалось, простите. А вообще-то, парни, невежливо шпынять стволами человека: а) имеющего дружелюбные намерения и б) накормившего шестью хлебами ваших людей.
Действительно, что я мог иметь против мутантов? Я не полковник Гнатюк – это его расистские чувства задевает факт существования данного человеческого подвида, и он с упоением истребляет их в Зоне Безопасности. А в прочем «свободном мире» все люди братья и никаких межэтнических конфликтов. Люди и мутанты мирно сосуществуют, при этом первые уже ничем не отличаются от вторых, а вторые – от первых.
Ствол «калашникова» продолжал контактировать с моим пузом. Я мог бы попытаться им завладеть, но я слышал, что мутанты народ резкий, и с реакцией у них порядок, невзирая на неуклюжий внешний вид.
– Оставь свой мешок, автомат и уходи, – угрюмо вымолвил красавчик с треснувшей мордой. – Спасибо, парень, что накормил наших людей, но у нас такое впечатление, что они не наелись. Прости, ничего не имеем против тебя.
Когда-нибудь эти глупцы дождутся, что Я против них стану что-то иметь! Испортили такое меланхолическое настроение, мерзавцы! Я тяжело вздохнул, сделал вид, что собираюсь снять мешок, украдкой произвел небольшую манипуляцию в кармане, а когда открыл ладошку, на ней лежала самая настоящая граната с выдернутой чекой и отведенным рычагом! За четыре секунды, что остались до взрыва, я испытал моральное удовлетворение – эти двое отшатнулись к стене, первый выронил автомат, второй зачем-то закрылся руками. Впрочем, насладился я этим за две секунды, по окончании которых быстренько прижал рычаг к корпусу гранаты и констатировал – что-то я тоже переволновался.
– Психологический тренинг, господа, – объяснил я обомлевшим мутантам. – А вот теперь стоит мне разжать руку – и будет большой бах. Поверьте, вы имеете дело с обыкновенным сумасшедшим, который верит в свое бессмертие и, не задумываясь, разожмет руку. Еще вопросы?
– Ты кто такой? – проворчал мутант-громила.
– Обыкновенный сумасшедший, – повторил я (хотя на самом деле так не считал), подтянул рюкзак и побрел своей дорогой разочарований.
– Ладно, прости, – проворчала в спину треснувшая морда. – Ты должен понять, нам тут жрать нечего…
– Так добывайте себе еду, – разозлился я. – Объединитесь с другими людьми, которых здесь больше, чем грязи, подотрите сопли, врежьте хотя бы разок людоедам, чтобы больше сюда не являлись, пометьте свою территорию, живите достойно. Кому сейчас легко? Конечно, куда удобнее плакаться на судьбу, побираться, ждать, когда тебя прикончат… Выход где? – вспомнил я.
– Прямо, налево и еще раз прямо, – вздохнул громила. – Выйдешь из подвала недостроенной второй очереди «Подсолнуха»… Это мое, кстати, СМУ ее когда-то не достроило, денег не было, я там начальником строительства был…
– Поздравляю, – проворчал я. – То есть тебе не привыкать жить и работать спустя рукава, надеясь на авось и на дядю.
– Да ладно тебе… Слушай, парень, как там, это… – Мутант замялся. – Ну, на улице, погода, в смысле? А то мы уж, почитай, две недели не выходили…
«На крыс охотимся», – чуть не закончил я, но не стал вгонять его в дополнительную краску.
– Нормально, – рассмеялся я. – Холодает, ветер умеренный, до сильного. Зима скоро. Как говорят у нас на флоте, хочешь узнать погоду – поднимись на палубу. Ну, бывайте, мужики, влачите дальше.
Я юркнул за угол, извлек из-за щеки чеку и принялся впихивать ее обратно в запал…

С улицы этот выход был практически незаметен. Часть недостроенного здания, отделанного нарядной плиткой, упала и развалилась, другая часть держалась на спаренных двутавровых опорах. От лестницы из подземелья остались только перила. Но я поднялся по перилам, залег под сваями в груде мусора. Я находился в районе Башни – названном по имени одноименного водонапорного сооружения, ставшего местным символом. По диагонали через дорогу красовалось мало пострадавшее пятиэтажное здание. Когда-то в нем была студенческая «тошниловка», потом пельменная. Потом пришли чудесные годы капитализма, здание усилили дополнительным каркасом, приделали к нему две башенки и сдали в аренду торговым организациям. Продавалась здесь в основном компьютерная техника. На втором этаже – цифровой супермаркет «DNS», на первом – «Компьютерные системы». Благодаря второму каркасу оно и устояло. Между строением и соседствующей с ним горкой битого кирпича имелась щель, сквозь которую я мог проникнуть во внутриквартальную территорию. С позиции просматривался фрагмент взорвавшейся газораспределительной станции. Отсюда по диагонали можно выйти на проспект Маркса, а там уж прямым ходом на мост.
Я перебежал дорогу, на которой отпечатались следы протектора (плотный трафик, надо же), собрался нырнуть в щель, но не смог удержаться от соблазна и забежал на минутку в «Компьютерные системы», куда была распахнута не только дверь, но и изрядный кусок стены. Здесь не было ни одной живой души, в чем я тщательно убедился. Словно зачарованный, я бродил между пыльными витринами, таращился на образцы продаваемой продукции, которые стояли на полках как ни в чем не бывало. Плазменные телевизоры под слоем грязи и плесени – некоторые, разбитые, валялись на полу, в других зияли трещины и дыры. Ноутбуки, фотоаппараты, планшеты, сопутствующая продукция. Магазин «зачищали», товар разбрасывали, но тотальному разграблению торговое место не подверглось. Тащили в основном батарейки, аккумуляторы, то есть вещи, имеющие прикладное значение. Кого в условиях конца света интересуют предметы, работающие от розетки? Большая часть продукции по-прежнему находилась в магазине. Я задумчиво провел пальцем по серебристой крышке ноутбука всемирно известного производителя – прорисовал углубление в залежах пыли. С первого раза раскрыть не удалось, пришлось приложить усилие, чтобы отклеить монитор от клавиатуры. Я машинально надавил на кнопку включения и отшатнулся, когда в утробе системного блока что-то прогудело, и зажегся синим экран! Аккумуляторы еще работали! Это было так неожиданно, как если бы из бутылки токсичной смогонки выбрался джинн и предложил все вернуть, как было. Я зацепил плечом висящую на соплях витрину, подломилась алюминиевая нога, и целая полка с аппаратурой, издавая немыслимый грохот, обрушилась на пол! Взметнулась пыль, я не удержался, чихнул короткой очередью.
И в этот же момент, четко по закону подлости, загудел двигатель! У входа в «Компьютерные системы» затормозило очередное чудо техники – смесь бульдога с носорогом, нечто среднее между стенобитным орудием, унизанным стальными пиками, и пародией на участника соревнования «Париж – Дакар». На крыше у этого дредноута имелся люк. Оттуда одновременно выбрались две угрюмые бритые хари с вытатуированными на лбах «дополнительными» глазами и вереницами цифр (очевидно, инвентарные номера) и уставились на приглашающе распахнутые двери магазина. Я прижался к витрине, которую еще не успел повалить, притворился неодушевленным предметом. Я находился в глубине помещения, они не могли меня увидеть.
– Слышь, Шакир, там кто-то есть, – угрюмо вымолвила первая физиономия. – Гадом буду, в натуре, мля, там кто-то есть.
– И, мля? – лаконично вымолвила вторая физиономия.
– Проверить бы надо. Этот хрен походу еще где-то здесь. Эй, к машине, заспанцы! Заодно и район прочешем!
По их физиономиям отчетливо читалось, какую кухню они предпочитают в это время дня. Мне снова стало неуютно. Давно не виделись, господа антропофаги. Это были не те людоеды, что преследовали нас с Молчуном по «Пьяной дороге», но явно из родственного формирования. Слово «хрен» мне крайне не понравилось (само слово-то нормальное, но кого он имел в виду?). Вспомнились слова волосатого обитателя подземелья о регулярных облавах в районе, что устраивают каннибалы. Но они не стали делать резких движений, и я не стал. Зловещая публика выбиралась, потягиваясь, из своего бреда на колесах, а я закрыл крышку ноутбука, чтобы бананово-лимонный Сингапур на заставке не смог меня скомпрометировать, на цыпочках подался в глубину торгового зала, где имелась дверь в служебные помещения. Я юркнул в коридор, прошуршал по осыпавшейся облицовке, пару раз свернул и выбрался во внутренний дворик рядом с символической Башней (ее уже, впрочем, не было). Дверь черного хода давно обвалилась, крыльцо украшала груда кирпичей. Я перебирался через них, практически не глядя по сторонам. А зря. Начал терять сноровку. Я выпрыгнул на ровный участок двора… и чуть не обомлел. По пустырю блуждала женщина в бесформенных обносках, резиновых сапогах и легкомысленной шапочке из бутика. Казалось, что минуту назад она очнулась от глубокого похмелья и не может понять, кто она такая и где находится. Она стояла вполоборота ко мне. Подрагивали растопыренные пальцы. Дрожали колени, обтянутые дырявыми рейтузами. Вот она стала медленно поворачиваться – словно боялась, что упадет. С губ молодой еще женщины стекала кровь, щеки обрастали синюшными пятнами. Она то глупо улыбалась, то становилась какой-то пресной. Вопросов не было – налицо нарушенная координация движений, резкие перепады настроения… И тут она обнаружила, что в этом дворе есть кто-то еще! Резко повернулась, распахнула воспаленные глаза. Тараканы в голове встали строем! Она поедала меня глазами, сначала недоверчиво, потом с жадным интересом. Процесс второй стадии болезни, когда человека еще можно излечить, успешно перетекал в третью. Атрофировалась речь, разжижались мозги, возникало щекотливое чувство голода…
Я бы мог пристрелить эту барышню. Автомат практически бесшумен, выстрела людоеды не услышат. Но я таращился на нее и не мог решиться спустить курок, хотя прекрасно понимал, что сейчас она на меня бросится. Дело в том, что я знал эту женщину!
Не заразись она «проказой» новейшего времени, все равно бы изменилась за двенадцать лет. Болезнь состарила ее еще больше. Но я узнал эту даму. Она проживала под нами с Маринкой – этажом ниже. Молодая, но уже разведенная, оттяпала у мужа квартиру, самого изгнала. Если память не подводит, она работала в каком-то складском офисе – то ли майонез пересчитывала, то ли памперсы. Дважды в день она выгуливала смешного мопса, в котором души не чаяла. И вдруг влюбилась в меня, хотя я повода не давал ей никакого! Она же видела, что мы счастливы с Маринкой, ведем совместное хозяйство, собираемся пожениться. Поначалу я ловил ее пылкие взоры, мы здоровались, она касалась меня невзначай, если проходила мимо, томно вздыхала. Потом караулила во дворе, когда я был один, пыталась завести беседу. А однажды выложила все карты, не оставив себе ни козыря – дескать, я тебя люблю, прогоняй свою «шлюху полицейскую», только я смогу дать тебе счастье… В ней было что-то гипнотическое, цыганское. Большие глаза, просто втягивающие тебя вовнутрь. Временами я чувствовал, что меня засасывает. Но это была полная дурь – я безумно любил свою Маринку! «Она плохая, Лешенька, – с придыханием шептала соседка, припирая меня к стене подъезда: – Я вижу, что она плохая, я чувствую, она не для тебя, она тебе всю жизнь загубит… Ну, давай, зайди ко мне, попробуй разочек, чтобы было потом с чем сравнивать…»
Я держался, как долговременная огневая точка. Потом Маринка почувствовала неладное, стала присматриваться к соседке. Потом у той кто-то умер из близких родственников, она уехала в пригород на похороны, где и застряла. Потом случился незабываемый День Города. Выходит, успела вернуться перед самым-самым…
Бывшая соседка не узнала меня. Но сладострастно задышала, пена потекла с губ, вспыхнули безжизненные глаза. Она побежала ко мне, сначала валко, потом уверенно, убыстряясь, простирая загребущие лапы…
А я все нервничал, мялся. Не мог я в нее выстрелить! Я вообще не любитель стрелять по знакомым людям, в каком бы сумрачном состоянии они ни находились. Оставалась, конечно, бледная вероятность, что сердце ей что-то подсказало, и она просто хочет обнять меня…
– Нет уж, Маша, извини, – пробормотал я, вскидывая «Вал». – Мы и раньше-то не подходили друг другу, а теперь и подавно…
Я выстрелил ей в ногу. Соседка переломилась, как ствол охотничьего ружья. Убегая, я оглянулся – она лежала на боку, подтягиваясь судорожными рывками, волокла за собой простреленную ногу и угрожающе рычала. Перепрыгнув через яму, оставшуюся после «унесенного ветром» столба, я снова обернулся – и весьма своевременно успел спрятаться за обгорелую трансформаторную будку. Из задней двери «Компьютерных систем» выбегали людоеды, напоминающие в своем обличии охотников на крупную добычу. Один из бритоголовых развязно гоготнул, обнаружив посреди двора «стреноженную» женщину. Он вскинул помповое ружье, прицелился ей в лоб. Соседка хищно ощерилась, подалась к нему, растопырив пальцы. Выстрел опрокинул ее навзничь, из распахнувшегося затылка хлынуло селевым потоком…
Я отползал за подстанцию, подмечая тропки к отступлению. Похоже, у людоедов в этом районе были крупные планы. Их высыпало на задний двор «Компьютерных систем» не меньше десятка. Охотники энергично совещались, щедро используя непечатную лексику. Потом рассыпались цепью, но пока никуда не спешили. Возможно, грохот в магазине они ошибочно связали с зараженной во дворе. Долговязый упырь в замшевом жакете – горло у него было обмотано длинным шерстяным шарфом – вынул рацию, демонстрируя неплохую техническую оснащенность банды. Долетали отдельные фразы.
– Груздь, мы уже на месте – пришлось тут свернуть, не доходя… Сивый и Шашлык уже перекрыли Космическую?.. Алмазно, чуваки… Хорошо, ждем еще несколько минут и начинаем выдвижение…
Я чувствовал, как холодеет спина. Я влип в облаву. Банда людоедов прочесывает внутриквартальную территорию между улицами Ватутина и Космической. «Плановое» мероприятие, а я оказался не в том месте и не в то время. Зараженные их вряд ли интересуют, мутанты – тоже. Идет охота на людей – из мяса и костей. Для них это то же самое, как раньше съездить всей семьей на выходные в торговый центр: запастись продуктами на недельку-другую, заодно приятно провести время. Меняются формы, но не меняется содержание!
Здесь не было ничего, кроме битого кирпича и кое-где устоявших, но хорошо обгоревших первых этажей. Пятиэтажные кирпичные дома в этом обширном квартале перед техническим университетом были газифицированы, они взрывались и пылали, как факелы. Я пробежал мимо сбившихся в кучку железных гаражей, не встретив ни одной живой души, повернул к проспекту Маркса – вдруг удастся прорваться? – но там уже гудели моторы транспортных средств, перекликались каннибалы, растягиваясь в цепь. Теперь мне точно стало неуютно. С боем в прорыв? Или подождать – выровнять, так сказать, линию фронта? Я помчался по диагонали, выскочил к бывшему скверу, окруженному одинаковыми домами. Зеленая зона ничем не отличалась от прочих в городе – срезана под корень на дрова. Голый пустырь. Я помчался краем – через двор жилого дома. У распахнутой крышки овощного хранилища кто-то шевелился. У соседней – тоже. На меня уставились испуганные глаза изувеченного человеческого создания. Он был одет по-зимнему (с учетом местной специфики), сбрасывал к себе в подвал какие-то обугленные доски. У мутанта отсутствовали уши – их с успехом заменяли слуховые отверстия, похожие на раздавленные пельмени. Нос и правая сторона лица выглядели так, словно их стянули скотчем. Привстал второй у соседнего погреба, сжал ломик, обнажив остатки зубов – на вид вроде человек.
– Прячьтесь, народ, – бросил я, пробегая мимо. – Облава идет…
Они возились, ахали, в развалинах слышались сдавленные крики. Молва побежала быстрее меня – в соседнем дворе женщина, с головой закутанная в древний плед, волокла к подвалу согбенного старика. Мелькнула фигура в оконном проеме – типичное привидение. Здесь действительно повсюду были люди! И никаких сил самообороны! Как они тут живут? Обреченно дожидаются своего часа? Так ведь дождутся, уже дождались! Я прибавил ходу, наивно полагая проскочить опасную зону, и совершенно выпустил из вида, что навстречу, со стороны Космической улицы, идет такая же облава! Я поздно их заметил – они валили толпой вдоль горелок, им негде было рассредоточиться – помчался наискосок, заприметив останки коллективного овощехранилища, примыкающие к подземной парковке. Там можно было укрыться и какое-то время играть в пятнашки. Меня уже заметили! Простучала злая автоматная очередь, загомонили охотники. Пригнувшись, я метнулся за прах растерзанной вентиляционной будки. Не было времени отбрасывать приклад и с удобством устраиваться на позиции. Я ударил врассыпную – по толпе, не дожидаясь, пока она рассосется. Двое выпали из коллектива – один угомонился сразу, другой вертелся, обливая кровью себя и товарищей. Я невольно задумался – эта публика знает хоть одно не матерное слово? Они, вообще, в курсе про «нефритовые жезлы», про «страну божественного лотоса»? Людоеды разбегались, стреляя на ходу, прятались за укрытиями. Двое пробежали краем парковки, чтобы зайти в тыл и не оставить мне даже призрачного шанса. Я швырнул в их сторону гранату – черт возьми, не стал бы этого делать, если бы не слышал, как они там мерзко хихикают! Взрывом разметало остатки трубчатой ограды, и эти двое уже не хихикали. Сомневаюсь, что я сделал этот мир лучше. Теперь людоеды отыграются на «штатских». Впрочем, и так отыграются. Они открыли плотный огонь, стали подползать, отрывисто перекликаясь, и мне в этот час стало совсем невесело. Я отполз от дымохода, начал куда-то извиваться между кирпичными горелками. Укрытия отличные, но какой от них прок, если эти черти разом поднимутся?! Я привстал, чтобы сделать выстрел… и рухнул пластом – вздыбленное овощехранилище простреливалось насквозь! Меня тряхнуло, пуля угодила в рюкзак за спиной. Я поднял руку с автоматом, выпустил очередь наугад, чтобы не очень там расслаблялись. Ну, всё, Алексей Карнаш, молись, не молись…
И это слово «Алексей, Алексей…», повторяемое до бесконечности, вдруг стало назойливо закрадываться в мозг. Поначалу я решил, что это в голове что-то замкнуло – оно и немудрено в таком грохоте и отчаянии. Но вот оно стало вываливаться из контекста, слишком настойчиво бить по ушам, и я забеспокоился, сделал уши торчком.
– Алексей… Алексей… Ползи сюда, скорее… – Я покосился через плечо и обнаружил, что из скрытого лаза под кирпичным фундаментом проступает человеческая голова! Это была пожилая женщина в шерстяном платочке с очень морщинистым лицом. Сердце бешено забилось. Как-то не было времени выяснять, откуда она меня знает, я схватился за спасительную соломинку, пополз к фундаменту. Она отступила, и я протиснулся в узкое отверстие, куда-то покатился в темноте. А она, привстав на цыпочки, маскировала лаз, сдвигая огрызок бетонной плиты. Я пришел ей на помощь, деликатно отстранил, схватился за плиту, лежащую снаружи, поволок… Возможно, снаружи этот лаз и не бросался в глаза. Но где гарантия, что, обнаружив пустые развалины, людоеды в сердцах не разберут их по камешку?
Облегчение нахлынуло, закружилась голова. Побегаем еще. Сколько лет я играл в азартные игры со смертью, когда-нибудь точно доиграюсь! Я хотел задать резонный вопрос этой доброй самаритянке, но она пробормотала, чтобы я шел за ней, и пошла вперед, держа перед собой фонарик. Я покорно тащился следом, разглядывая ее низенькую сутулую фигурку, и какие-то мысли заскребли в голове. Одна из них прочно зацепилась и стала вызывать сначала удивление, потом обеспокоенность, потом что-то вроде смущения…
Внутреннее убранство «овощегноилища» пострадало умеренно. Мы брели вдоль кабинок, испускающих умопомрачительный аромат, петляли по темным лабиринтам. Перетекли из одного блока в соседний. Потом через пролом в стене попали внутрь автомобильной парковки, где узкие пятачки для машин были разграничены символическими загородками. Здесь до сих пор стояли машины, давно утратившие способность передвигаться. В отдельных автомобилях шевелились тела (даже здесь жили люди!). Мы не стали останавливаться, и я уже отчаялся запомнить обратную дорогу. Снова перелезали через проломы, потом была железная дверь, которую женщина отперла ключом (!), вновь отсыревшие подвалы. И наконец, сухое низкое помещение. Заплесневелый котел, хитроумные гидравлические агрегаты, переплетения труб переменного диаметра, обмотанных стекловатой. Помещение выглядело обжитым! Не «Хилтон», конечно, и даже не мой самолет (мир его памяти), но весьма уютно. Ободранные ковры на полу, столик на низких ножках, пара табуреток, в углу подобие кухонного шкафа с тусклой посудой. В левом углу стояли несколько сбитых вручную кроватей, я разглядел там свечи, раскрытую книгу, лежащую обложкой вверх! Растерянно покосившись вправо, я обнаружил шкаф, забитый разноцветной книжной продукцией!
Помимо пожилой женщины, здесь жили еще несколько человек. Особой разговорчивостью они не отличались. К моменту нашего прихода один из них торопливо заливал водой из ковша потрескивающие доски в печи – видно, боялся, что дым, выходящий наружу, привлечет внимание охотников. Лучше бы он не оглядывался – меня чуть не вырвало. Я дружелюбно улыбнулся. Обладатель головы, похожей на сосновую шишку, сухо кивнул, оглядел меня с подозрением и побрел, переваливаясь, как медведь, в угол помещения, где на кровати кашляла женщина, укутанная в покрывала.
А та, что привела меня в уютный уголок, сняла платок, повесив его на плечи, и печально улыбнулась. Ее голова была полностью седая.
– Присаживайся, Алешенька, в ногах правды нет, чувствуй себя, как дома.
– Ну, я так и знал, Александра Васильевна, что это вы, – пробормотал я убитым голосом. – Шел за вами и чувствовал. Не могу избавиться от ощущения, что вы и здесь вызовете меня к доске и влепите жирный кол.
Женщина засмеялась и сказала странную вещь:
– Я очень рада, Алексей, что ты ни капельки не изменился.
Это я-то не изменился?! – чуть не возопил я. Но вместо этого обнял ее, прижал к себе, поблагодарил за чудесное спасение и почувствовал, что сейчас расплачусь…

Наверху творились безобразия, людоеды хватали людей, лилась кровь мутантов, а в подземелье было тихо и спокойно. «Сюда не придут, Алеша, этот подвал глубоко упрятан, – грустно сказала Александра Васильевна. – Не суетись, мы ничем не можем им помочь». По случаю удивительной встречи я произвел из рюкзака две банки тушенки, что-то вяленое и задубевшее, а также остатки коньяка, слитые в плоскую фляжку. С продуктами в доме было напряженно, поэтому весь груз гостеприимства пришлось взвалить на себя. Я ломал задубевшие корки ржаного хлеба (его пекут в Зоне Безопасности из «стратегических» запасов муки), разливал коньяк в алюминиевые кружки. А Александра Васильевна Черушина – моя бывшая классная руководительница и по совместительству учитель математики – смотрела на меня с затаенной улыбкой, подперев морщинистый подбородок костлявым кулачком, и с нарочитым укором покачивала головой. Она чудовищно постарела, но, по счастью, оставалась обыкновенной женщиной. Мутанты в углу заволновались при виде «изобилия» на столе, но врожденная скромность и стеснительность не позволяли им навязываться. Я позвал их, они отказались. Александра Васильевна отнесла им в угол банку, вернулась с пустыми руками.
– Эх, голодуха двадцать первого века, – вздохнула она печально. – Кто же знал, что так обернется. Ждали конца света в 2012 году, а он случился через четыре года, о чем майя в своих календарях тактично умолчали… Эти двое несколько лет назад пришли пешком из Академгородка, – понизив голос, прошептала она. – Хорошие люди. Чего только не натерпелись в дороге. Павел Романович был старшим научным сотрудником в институте химической биологии и фундаментальной медицины, исследовал ферменты метаболизма нуклеиновых кислот. А его супруга Елизавета Викторовна заведовала администрацией Дома Ученых… – Она укоризненно посмотрела, как я выпиваю залпом свою дозу (уж точно заслужил), сама лишь чуток пригубила. – Эх, Алешенька, я помню, как ты был инициатором грандиозной выпивки на выпускном…
– Это был не я, Александра Васильевна, – смутился я. – А ваш возлюбленный Соловьев, которому вы за все годы ни одной двойки не поставили. Он, кстати, обманул вас дважды – вместо того, чтобы податься в НГУ на математику, поступил в медицинский, окончил его с отличием… Хотя стоит ли воздух трясти, я никогда не был вашим любимчиком.
– Я тоже не была твоей любимой учительницей, – улыбнулась женщина. – Но с сегодняшнего дня, Алексей, ближе тебя и дочери у меня никого нет. Вот смотрю на тебя, и вся жизнь до окаянного года встает перед глазами… Боже, ты и впрямь совсем не изменился, даже бороду не отрастил… Ты же не собираешься покинуть свою нелюбимую учительницу, как только выпьешь весь коньяк? – Она настороженно уставилась мне в глаза.
Вообще-то я собирался – она это поняла по глазам.
– А вот про дочь, пожалуйста, поподробнее, Александра Васильевна, – решил я сменить тему. – В этой комнате ее нет… – Я смутился, исподлобья глянул на свою учительницу. Я знал таких людей, выживших из ума, считавших, что их мертвые дети до сих пор находятся с ними. Причем со стороны эти люди казались вполне вменяемыми.
– Да жива моя доченька, жива, Алеша, не выжила я пока из ума, – вздохнула Александра Васильевна, легко прочитав мои мысли. – И сама живу на свете лишь благодаря ей, кормилице. Вот только волнуюсь сильно за Оленьку… – Она опасливо покосилась на потолок. – Она ушла примерно полтора часа назад – добыть какой-нибудь еды. – И объяснила, перехватив мой недоуменный взгляд: – Ее не удержать, Алеша, это какой-то огонь. Оленька резкая, ловкая, смелая, умеет стрелять из арбалета. Не усмехайся, так и есть, она умеет за себя постоять. Ума не приложу, что бы я делала без этой бой-бабы. Она нашла для нас это жилище, в которое проберется не всякий желающий с улицы, всё тут обставила, ежедневно выходит на охоту – ну, это она так со смехом называет свой промысел. Постоянно что-нибудь приносит. В последнее время я даже волноваться за нее перестала, она всегда выпутывается из неприятностей. А вот сегодня немного не по себе. – Женщина нервно передернула плечами: – Даже не знаю, где она сейчас… Сработала система оповещения, я побежала к лазу, чтобы помочь ей забраться – а ее там не было, зато наверху стреляли, были взрывы, а когда я высунулась, то увидела тебя с автоматом. Я сразу узнала тебя, Алешенька. Но за компьютером ты смотрелся лучше, чем с этим автоматом…
– А главное, мужественнее, – усмехнулся я. – Не сомневаюсь, Александра Васильевна, что вы меня сразу узнали. Ведь я ни капельки не изменился. И все такой же ядовитый и циничный. Я, кажется, смутно вспоминаю, что у вас действительно была дочь… Она ведь была моложе нас, нет?
– На два года, – подтвердила учительница. – Но когда твои ровесники – отнюдь не ты – еще прогуливали пары в высших учебных заведениях, моя Оленька уже имела диплом об окончании педагогического университета. Во-первых, она в школу пошла на год раньше, а во-вторых, ограничилась четырьмя годами учебы, получив степень бакалавра. И даже успела почти год проработать педагогом в системе дополнительного образования.
– То есть с мелочью детсадовской, – уточнил я. – А теперь по всем законам матриархата бегает по городу с арбалетом и добывает еду.
– Сама в шоке, – улыбнулась Александра Васильевна. – Но Оленька оказалась именно такой, ее не переделать. Я действительно начинаю за девочку сильно беспокоиться… – Женщина нервно потерла ладошки. А я задумался – если этой сомнительной амазонке уже тридцать три, то по меркам нашего времени она обязана выглядеть на пятьдесят пять…
Я выразил уверенность, что с «девочкой» ничего не случится, раз она такая опытная и проворная. А Александра Васильевна, чтобы заглушить волнение, стала повествовать о своей жизни. День Города, как и все нормальные люди, она отмечала в своем дачном обществе, вприсядку на грядках. Рядом изнывала дочь, которую она растила без мужа. Дальше в тумане – гул, треск, выплеснулись земные потроха… Они бежали в панике, спасаясь от идущей по пятам «дрожи земли», в которой пропадали дома, вылизанные огородики. А потом, когда все успокоилось, бродили, рыдая, по развалинам, искали свои вещи, помогали вытаскивать людей из-под завалов. В город отправились пешком. Потом были долгие скитания по городским колониям (включая бывшую колонию общего режима), по тоннелям метро, в технических помещениях которого было проще переносить зимний холод. Бесконечные вереницы добрых людей, злых людей… Несколько лет они прожили в той самой колонии на берегу Оби, о которой мне сегодня уже рассказывали. Потом бежали, когда явились «мытари» с фашистской атрибутикой и планами строительства на «обломках самодержавия» нового тысячелетнего рейха. Два месяца уже они с дочерью обитают в этом подземелье в самом центре Ленинского района. Здесь очень опасно. Рыщут зараженные, временами налетают голодные людоеды, на улицу без крайней нужды лучше не соваться. Но куда еще идти, если повсюду такая обстановка? Добраться до города Оби они не в состоянии, а если даже доберутся, то Александра Васильевна «конкурс» провалит, не нужны республике бесполезные рты, а Оленька без нее все равно никуда не пойдет…
– Я слышал, в Снегирях тоже неплохо живут, – забросил я удочку.
– Я тоже об этом слышала, – кивнула женщина. – Там как-то своеобразно, со спецификой… я точно не знаю, но слухи ходили, что в Снегирях живут люди. Это очень далеко, Алешенька. – Женщина невесело улыбнулась, множа морщинки в уголках губ. – Городок наш разделяет река, как известно. Очень разные у нее берега, а мосты давно развели. А в центре, говорят, сейчас такое творится, что просто батюшки-светы… А ты не иначе в Снегири собрался за своей подружкой?
– Собрался, – машинально кивнул я. И задумался над ее последними словами. Они прозвучали как-то странно: – За какой подружкой, Александра Васильевна?
– У тебя в последние годы была единственная подружка – ты вроде жениться на ней собирался, – пожала плечами учительница. – Черненькая такая, Мариной ее звали, если не ошибаюсь.
Сухо стало в горле.
– Александра Васильевна… – я откашлялся, – я не могу никуда отправиться за своей подружкой… Марина погибла, она осталась под завалами нашего дома – в тот самый день, когда все случилось…
– Неужели? – удивилась женщина. Немного помедлила, как-то странно посмотрела в мои стекленеющие глаза. – Ну что ж, Алешенька, в таком случае, у меня для тебя имеется неплохая новость. Твоя Марина не погибла под завалами. Не знаю, как сейчас, но три года назад она была жива, неплохо выглядела и хорошо себя чувствовала…

Я смотрел на свою учительницу с нарастающим ужасом. Во рту царила пустыня Сахара. Сердце бешено завелось, потом вдруг встало, потом опять завелось! О чем она говорит, разве можно шутить такими вещами?! Задрожали руки, которыми я безуспешно пытался взять фляжку, чтобы донести до рта. Зубы стучали о металл, жидкость в горло не проливалась.
– Вы шутите, Александра Васильевна… – прошептал я, пережив попытку захлебнуться. – Этого просто не может быть… Вы, наверное, ошиблись, видели другую женщину и приняли ее за Марину…
– Спокойно, мальчик, спокойно. – Она положила руку на мои дрожащие пальцы – как бы успокоила. И продолжала говорить тихим вкрадчивым голосом: – Я не сумасшедшая, Алешенька, и память на лица, и не только на лица, у меня фотографическая. Помнишь, мы столкнулись с тобой на Центральном рынке весной две тысячи шестнадцатого года? Ты был со своей брюнеткой, а я была одна. Мы стояли у прилавка с фруктами, и ты до последнего делал вид, будто меня не узнаешь. А когда притворяться дальше стало просто неприлично, ты изумился, заулыбался. Представил свою девушку, сказал, что скоро вы поженитесь… У тебя ведь не было второй брюнетки-невесты?
– Это была Марина… – прохрипел я. – Помню что-то такое… Продолжайте, Александра Васильевна, не останавливайтесь…
– Я видела ее три года назад, дело было в колонии за Горским микрорайоном. Прибыла проездом компания, в ней были мужчины, были молодые женщины – у них имелся свой транспорт, они неплохо выглядели. Агрессии не проявляли, но и забитыми не казались. Мне кажется, они принимали наркотики. Пару дней они прожили у нас, оставив в качестве платы ящик мыла и две коробки чипсов и макарон. Твоя Марина меня не узнала, а я потом долго вспоминала, где видела одну из девушек в этой компании – потом вспомнила, голова садовая… Даже не сомневайся, Алеша, это она. Компания направлялась в Снегири обходной дорогой – сначала по реке на плоту, потом пешком за северной городской границей… Ходят слухи, мой мальчик, что Обь теперь впадает не в Обскую губу Карского моря, а в какое-то другое – раньше на месте этого моря стояли Тогучин, Болотное, Югра и Топки. Не знаю, верить ли слухам…
– К черту слухи, Александра Васильевна, – прохрипел я. Меня трясло, голова горела, я не мог поверить своим ушам. Выходит, Маринка не умерла! Возможно, выбежала из дома – с подружкой встретиться или что-нибудь купить. А когда разверзлись врата ада… Куда только людей не заносило! Страх, умопомрачение, возможно, ее ранило, не смогла вернуться. Да миллион причин, почему она не пришла к развалинам нашего дома «с ипотекой», чтобы дождаться меня… Боже, сколько лет потеряно! Их вернуть нельзя! Я уже газовал от нетерпения – значит, это судьба! Ведь по какой-то причине я выбрал эти мифические Снегири? Значит, Бог направил или кто там еще… Я должен был немедленно бежать, рваться через все преграды!
– Остынь, Алешенька, ты слишком возбужден, – ласково сказала Александра Васильевна. – В таком состоянии ты не пройдешь и квартала, тебя убьют. Успокойся, возьми себя в руки. Если твоя девушка в Снегирях, она никуда не денется. И не суть важно, придешь ли ты туда завтра или через неделю. А вот если спорешь горячку…
Я опомнился, глубоко вздохнул. Засмеялся – как не смеялся уже, наверное, двенадцать лет.
– Вы правы, Александра Васильевна, спешка неуместна. Я дождусь, пока вернется ваша дочь. – «Если вернется», – подумал я. – А потом я, скорее всего, пойду, хорошо?
– Уж теперь тебя не остановишь, – вздохнула учительница. И тут она насторожилась, подняла голову. – Кажется, шум за дверью, Алешенька. Господи, неужели вернулась…
Мы дружно повернулись к символической двери в проеме. Ну, ладно, женщине простительно. Но почему я такое допустил?! Голова другим была занята?! Дверь распахнулась, но вместо суровой и обветренной амазонки с педагогическим образованием в подвал с торжествующим гоготом полезли страшные, как наша жизнь, кореша-людоеды!

Ошибка номер два: я должен был учесть их упорство и последовательность в достижении целей! Бритый крепыш с инвентарным номером на лбу уже строчил от пуза, гогоча, как простой русский парень на концерте Петросяна. Пули летели широким китайским веером! А я уже куда-то падал, хватая столик за ножки и переворачивая его. Толчок – и неуклюжая конструкция отправилась в полет, огрев стрелка по лбу. Глазки людоеда сбились в кучку, он попятился, захлебнулся автомат. Карабас-Барабас совершенно зверской наружности, со шрамом поперек бороды, оттолкнул его от себя, бросился на меня с ножом. А за ним в «паленую хату» лезли еще двое – такие же расписные и звероподобные. И как их земля таких носит?! Я заорал так, что самому стало страшно, бросился в ответку, выбил нож, сломал ему ладонь, винтом скрутил руку, а в завершение с таким упоением врезал кулаком под губу, что вся эта туша, вдвое превосходящая меня по массе, свалилась, как подкошенная. Я дрался, как берсеркер, как Спартак в окружении римских легионеров! Я не дал и шанса нажать на спуск, настрелялись уже! Я бил во всё, что дергалось и моргало, распалялся, крушил челюсти, разбивал носы, сапогами ломал им ребра. А когда они попадали, но еще не умерли, я бросился к своему автомату, который прислонил к стене, и самозабвенно, с мстительным удовольствием, выбивал мозги из их ненормальных голов – в самом буквальном смысле!
Внимания я, впрочем, не потерял, и когда в дверь полез пятый – со вздорным ирокезом на башке – я не упустил этот момент, выхватил нож из-за голенища, метнул – это оказалось проще и быстрее, чем поворачивать ствол! Метни я еще сильнее, и в пузо людоеда вошел бы не только клинок, но и рукоятка. Он выпучил глаза, схватился за нее… и вдруг развернулся и косолапо, согбенный вопросительным знаком, заковылял прочь! Куда с моим ножом?! Я выскочил за ним в бетонный коридор, выхватил из груды доску, унизанную ржавыми гвоздями (их притащили, видимо, на дрова) – и в тот момент, когда он уходил за поворот, швырнул ему вдогонку. Доска воткнулась в спину, людоед завыл. Я настиг его в несколько прыжков, обработал уже без единого гвоздя. Провернул клинок в животе, вытер о брезентовые штаны мертвеца.
В подземелье было тихо. Возможно, этой пятеркой нашествие и ограничивалось. Я вернулся в обжитое людьми пространство, завыл от отчаяния. Впору долбиться головой о стену! Мутанты лежали на кроватях, порезанные пулями. Худенькая женщина в скатанном пуловере, свернувшись калачиком, лежала на полу. Остальные тела меня не интересовали – только это. Я подлетел к ней, перевернул. Александра Васильевна была мертва. Невероятно! Еще минуту назад она была живее всех живых, ласково говорила со мной, проникала в душу своими умными глазами. А теперь ее глаза затянула водянистая пленка, в них не было никакой жизни… Я что-то орал, колотил кулаками по стене, меня рвало с кровью и болью. Почему умирают пачками хорошие люди, имеющие ко мне либо прямое, либо косвенное отношение? Только за последние сорок восемь часов – ласковая женщина Ада, Лев Михайлович Драгунский, неплохие парни Дергач и Рывкун, соседка Маша… А теперь – Александра Васильевна…
Похоже, я на что-то еще надеялся. Снова рухнул на колени, упорно отыскивал пульс, хоть какие-то признаки жизни. А вдруг пуля не задела сердце, краем прошла? Но пульс решительно отсутствовал…
Что я услышал? – ума не приложу. То ли тетива тихонько брякнула, то ли спертый воздух заставил вибрировать оперение… И снова в ход пошли акробатические навыки. Я рыбкой метнулся к книжному шкафу, перевернулся, сделав упругую стойку на руках, ноги вонзились в шкаф, и все литературное изобилие (которым можно пару дней отапливать большое помещение) с грохотом посыпалось на пол! Стрела пронеслась над ухом – спасла врожденная проворность! Так мы еще и лучники! Так мы еще и женщина!!! На меня набросилась свирепая мегера со сверкающим взором – целый фонтан экспрессии! Свалилась на меня, оседлала, больно засадила кулачком по брови. Я пытался ее сбросить, но эта «женщина сверху» держалась, как опытная наездница, схватила меня за горло, сжала так, что я чуть не умер. Я задыхался, муть вставала перед глазами. А она рычала, как отменная пантера, уже была близка к своей цели… У нее бы все получилось, кабы я не извернулся и не забросил ногу ей за голову! И сразу все поменялось местами – рывок, переворот, она вскричала от боли, ударившись позвоночником о бетонный пол. Я уже взлетел, теперь я был сверху, без промедления взметнул кулак, чтобы раздробить ей челюсть…
И остановил его в полете, узрев перед собой напоенные болью глаза Александры Васильевны…
Да и лицо было просто копия. Моложе, иначе оформленное, не того фасона, но… точно такое же! Я мгновенно все понял, растерялся. А она воспользовалась моей заминкой, брыкнулась, упругий толчок бедром – и я, ахнув, отбил плечо. Но вновь себя оседлать я не дал! Она вскочила, как чертик на пружинке, горя желанием стереть меня в порошок, но я подсек ей ногу, она упала на живот – и я уже выкручивал ей руки за спиной, придавив коленом остальные части неугомонного тела.
– Слушай, ты, педагог дополнительного образования… – шипел я. – Сто чертей тебе в божественный лотос… Ну, давай еще баян порвем… Ты бы хоть разобралась, прежде чем в меня стрелу пускать… Это не я убил Александру Васильевну – я был у нее в гостях, меня зовут Алексей Карнаш, твоя мама была моим классным руководителем… очень классным, между прочим… а сегодня спасла от людоедов… Оглянись, кто, по-твоему, перебил эту публику – сами на себя руки наложили? Мне очень жаль, Ольга, что так случилось, поверь, я действительно не один из них…
Какое-то время она дрожала, выгибалась коромыслом, пускала слезу. Потом я ее отпустил, она поднялась, добрела, пошатываясь, до матери, обняла ее и застыла. Мое сердце тоже разрывалось, но я понимал, где нахожусь и чем это чревато. Я вышел из подвала, навострил уши. Возможно, что-то послышалось… я не был точно уверен. Я вернулся назад, перезарядил автомат, вскинул на спину рюкзак. Поднял облезлый портативный арбалет из легкого пластика с системой небольших блоков и воротом для натягивания тетивы. К ложе в нижней части крепились запасные металлические стрелы. Еще с десяток торчали из колчана в маленьком рюкзаке за спиной у женщины. Бесшумное оружие неплохой убойной силы – достойная штука из арсенала подразделений специального назначения. Но куда уж ему до моего «Вала». Я осторожно отстранил женщину от безжизненного тела, вернул ей арбалет. Поднял остывающую учительницу – она практически ничего не весила! – отнес на кровать, укрыл одеялом.
– Дорогая, нам нужно серьезно поговорить… – Согласен, шутка вышла не самой удачной.
– Ты кто такой? – процедила сквозь зубы дама, рассматривая меня с откровенной нелюбовью. Волосы, слипшиеся от пота, падали на лицо, разглядеть его толком было невозможно. Да и не хотелось мне его разглядывать! В ней было что-то от воительницы – подпоясанная армейским ремнем, утепленная курточка, ватные штаны, заправленные в голенища сапог с отворотом. Кепка с козырьком – отдаленное подобие конфедератки. Она была пониже меня, но все равно высокая, крепкая в кости – сложением явно не в маму (в процессе ее изготовления, видимо, участвовал и папа).
– А разве я не сказал, кто я такой? Послушай…
– Это ты во всем виноват… – с какой-то выпуклой ненавистью прошептала она. – Если бы ты сюда не явился, по твоему следу не пришли бы и эти…
– Послушай, – повторил я. – Возможно, ты права, прости, мне очень жаль…
– Принес же тебя черт… – Она сжала кулачки.
– Меня принес аист, – терпеливо разъяснил я. – Возможно, капуста. В третий раз пытаюсь достучаться до твоего разума, Ольга. Александру Васильевну уже не вернуть. Но что-то мне подсказывает, что через минуту-другую хлынет новая волна, и на этот раз нам придется туго. Судя по шумам, людоеды уже зачистили подземную парковку, скоро будут здесь. Временно нам по пути, если не хотим погибнуть. За твою маму я уже отомстил, расслабься. Забираем оружие и уходим. Там что?
Я кивнул на черный коридор за утопленной нишей. Если я правильно разобрался, в этом помещении было два выхода.
– Там можно выйти на Космическую улицу, – пробормотала Ольга, не отводя взгляда от тела своей матери. – Я возьму с собой маму, я должна ее похоронить…
– Пошли. – Я нетерпеливо потянул ее за рукав. – Эта хату все равно спалили, лучшая могила для твоей мамы – здесь…
Если не съедят. Но могут и не съесть – в силу возраста и худобы. Мы могли бы долго спорить на эту тему, кабы не предчувствие и посторонние шумы. Лопнуло терпение, я схватил строптивую особу за шиворот, вытолкал взашей в нишу. И не успел протиснуться, как снова понеслось! Окрестности подвала наполнились топотом, матерными, но четкими командами. Одуреть, на тринадцатом году безвременья бывшие силовики нашли общий язык с уголовной братвой! Судя по всему, они наткнулись на свежий труп своего соратника. Я отступал в нишу, опустив предохранитель. И все же мозгов им не хватало! В былые времена первой в жилище пускали кошку, в наши дни уместнее – гранату. А эти полезли собственными персонами! Орали, матерились – чтобы не так страшно было. Разболтанный оболтус с сединой на висках, но ни хрена не повзрослевший – на груди болталось ожерелье из высушенных человеческих ушей – ввалился первым.
– Ух, ё… – только и сказал, узрев разбросанные тела сподвижников. Так и умер, удивленный, когда я, отступая в нишу, начал вбивать в него свинцовые аргументы. Он болтался, дергался вместе со своим ожерельем, голосил, как недорезанный…
Эти твари разразились бешеным огнем, но меня уже не было. Я бился о какие-то теснины, о трубы большого и малого диаметра, оплетающие сырые стены, набивал шишки о вентили и муфты. Чертыхался, падал, не вписываясь в повороты. Впереди бежала женщина, хрустела крошка у нее под ногами. Она была знакома с этой местностью, а я нет! Фонарь оказался под рукой, с ним пошло веселее. Из темноты выплывали бетонные блоки в потеках бурой слизи, скособоченный потолок, с которого свисала какая-то труха. Под ногами хлюпало. Я чуть не прозевал низкую кирпичную арку. Она выпрыгнула, как черт из табакерки. Имелась отличная возможность расквасить лоб! Я отпрянул, пролез под ней, согнувшись. А перебравшись на другую сторону, сделал остановку. Нечистая сила лезла в коридор, гремела за поворотами амуницией и матерками. Осветив пространство впереди себя, я вынул гранату, выдернул чеку, положил ее под арку и прыжками помчался до ближайшего изгиба. Риск имелся, а что делать? Но повезло, ударная волна не прошла по всему подземелью, рвануло в ограниченном пространстве. Дрогнул свод, посыпались кирпичи, и ахнуло на пол все, что находилось в потолочном перекрытии. Поднялась лавина пыли. Прочистив ухо, я критически обозрел содеянное. Гора получилось что надо – человеку по горлышко. Минут на пять задержит. Я помчался дальше, догоняя свою новую подругу по несчастью, к которой еще не придумал, как относиться…
Мы долго брели какими-то подземными ходами, ползли, когда потолки вжимали нас в пол. Она со мной не разговаривала, глотала слезы. Я тоже помалкивал. Кружилась голова от нехватки кислорода и дикой усталости. Сознание периодически отключалось, что не влияло на скорость передвижения. Я смутно помнил, как мы выбрались из канализационного колодца. С кислородом на планете было напряженно, но, в сравнении с духотой подземелья, это был живительный морской бриз! Мы перебежали перепаханную улицу Космическую и через энный промежуток времени уже углублялись в подземные дебри под самым большим в Сибири техническим университетом…

Такое ощущение, что мы проспали сутки. Возможно, так и было. Я очнулся первым. Голова раскалывалась, ныли кости. Мы находились в крохотном полуподвальном помещении с оконцем под потолком. Сквозь эту брешь в стене просачивался блеклый свет. Подсобка лаборатории или что-то в этом духе. Стены гуляли волнами, зияли пугающие дыры. Остатки стеллажей, горы хлама на полу. Кто-то здесь уже ночевал – судя по истлевшему тряпью и засохшим пятнам крови. Несколько минут я тупо разглядывал заваленный строительным мусором дверной проем. Если так было до нас, то как мы здесь очутились? Другой двери здесь не было. Впрочем, это детали…
Заворошилась груда облезлого тряпья в углу, выбралась опухшая мордашка, уставилась на меня со священным ужасом. Картина потекшей акварелью. Волосы пепельного цвета паклей торчали из-под шапки, под глазами зеленели круги. Было в ней что-то трогательное, щиплющее за душу, хотя и немного настораживающее.
– О, нет, ты не храпела, – быстро сказал я. – Успокойся.
– Очень смешно, – проворчала она и надрывно закашлялась. Упала обратно, забралась в свои тряпки.
– Ты в порядке? – спросил я.
– Не хочу тебя расстраивать, но я в порядке, – ворчливо отозвалась Ольга.
– О, что ты, я совсем не расстроился, – буркнул я, стянул рюкзак и принялся в нем рыться. Потом еще минут пять я уговаривал Ольгу принять таблетки, от которых ей точно не станет хуже. Она ворчала, что ей ничего от меня не надо, что лучше бы я шел куда подальше, но в итоге проглотила антибиотики, потом закрыла голову руками и провалилась в ступор. Изредка она вздрагивала, проглатывала рыдания. Мне было очень жаль, но повторять об этом в третий раз не хотелось.
– Расскажи, что вчера случилось, – попросила она, поднимая голову и устремляя на меня исполненный неприязни взор. Она уже не казалась такой страшной, как после пробуждения, хотя лицо могла бы и помыть.
Я рассказал.
– И ты не смог ее защитить, – со вздохом констатировала новоявленная сирота. – Убивать ты умеешь, прикончил целую кучу негодяев, а сделать так, чтобы мама осталась живой, ты не смог.
Я мог бы привести кучу доводов в свою защиту, но решил воздержаться. По крупному счету, она права.
– Господи, какая я дура, что оставила ее одну… – Она опять провалилась в свои ладошки, но, к счастью, ненадолго. Оторвала руки от лица и грозно свела неопрятные брови, которые давно пора было проредить. – Учти, если я говорю «какая я дура», это не значит, что я дура, понял?
– Я понял, – кивнул я. – У тебя есть диплом. Ты не дура.
– Да пошел ты…
Лучшим решением в создавшейся ситуации было бы сесть рядом, обнять, сказать какие-то утешительные слова. Она бы непременно треснула меня по лбу, но я бы уже не чувствовал себя таким засранцем. Мне было очень неловко, неудобно, хотелось провалиться сквозь землю или куда-нибудь убежать. Воистину неисповедимы пути Господни…
– Мама, кстати, рассказывала про тебя. – Ольга мстительно оскалилась. – Она говорила, что все люди как люди, а ты – первосортный обалдуй. Способности были, а толком нигде не учился, даже в армию пошел – лишь бы не учиться. И вообще, ты неблагодарная скотина, вот. А также язва, циник и недотепа.
В этот день я был согласен выслушивать про себя любые гадости. Я смастерил виноватую физиономию и снова закопался в рюкзак. Правилами личной гигиены можно было пренебречь, помыться и почистить зубы можно и через неделю, но питаться надо регулярно. В рюкзаке осталось восемь банок – половина с перловкой, половина с говядиной. Все разумные сроки хранения вышли много лет назад, но народ питался этими деликатесами, и не припомню случая, чтобы кто-то умер. Несколько минут я молча накрывал на стол, используя в качестве последнего обернувшийся в кирпич калорифер.
– Присоединяйся, – предложил я.
Она фыркнула.
– Спасибо, не ем.
– Ты ценный товарищ, – похвалил я. – Сущая находка. Но поесть, однако, придется – энергия космоса далеко, она тебя сегодня не накормит. Нормальные, между прочим, консервы, в них скрывается невиданный запас калорий.
– И невиданный запас нитритов, – буркнула Ольга. – Для тех, кто не понял, – канцерогенов.
– Да уж, вокруг нас других канцерогенов нет, – восхитился я. – Не поверишь, женщина, но вся наша нынешняя жизнь – злокачественное новообразование. Для тех, кто выжил после катастрофы, рак уже не страшен. В ходу теперь иные модные болезни: от инфекций, отключающих мозг и делающих человека прожорливым зомби, – до социальных «заболеваний», штампующих редких сволочей. Кстати, этих редких сволочей развелось в последнее время…
Но я ее не убедил. Впрочем, видя, с каким аппетитом я уплетаю «канцерогены», Ольга в итоге смягчилась, порылась в своем мешке и выставила на стол подозрительный брусок размером с кирпич, но определенно не кирпич. Предположительно это был спрессованный продукт питания. Большого аппетита вид его не вызывал, неприятно засосало под ложечкой.
– Поясни, – сглотнул я. – Надеюсь, это не брикетированные лечебные фекалии.
– Морская капуста, – неохотно объяснила Ольга. – Вчера, когда ты не смог защитить мою маму, я ходила на охоту – не просто так, а вполне адресно. Возможно, ты помнишь, что на проспекте Маркса перед кинотеатром «Аврора» было китайское заведение под названием «Чайна Таун»? Работали там буряты и калмыки, но это неважно. В большинство своих блюд они добавляли морскую капусту. От заведения осталось мокрое место, но не так давно, блуждая по коллекторам, я наткнулась на остатки древней цивилизации, в частности, на склад «Чайна Тауна». Стена оказалась проломленной, их склад находился глубоко под землей. Холодильное оборудование, разумеется, не работало, но там и без холодильников царит такой зверский холод… – Ольга поежилась. – Похоже, мы достукались, что вечная мерзлота теперь начинается не за шестьдесят шестой широтой полярного круга, а везде где только можно. Стоит копнуть немного вглубь – где нет коммуникаций, а только почва – и сплошные льды. С одной стороны, это неплохо, можно содержательно проводить время, выискивая старые продуктовые хранилища…
– Скажи, морская капуста – это было единственное, что ты сподобилась взять? – Мои страдания, видимо, были отчетливо нарисованы на физиономии, она злорадно скалилась. Не всем дано любить морскую капусту!
– А вот это ты зря, она очень полезная…
Мы ели и пили остатки моего коньяка в гробовом молчании. «Какие-то поминки у нас грустные», – думал я, украдкой разглядывая свою новую знакомую. Стоило признать – дочь моей учительницы выглядела именно на столько, сколько ей было. Но секретом вечной молодости, к сожалению, не владела. Крепкая фигура, продолговатое скуластое лицо, обветренная кожа, срочно требующая кремов и прочих средств омоложения. Приятной формы нос, губы. Удивляли глаза – невероятно прозрачные и лучистые, предательски выдающие все ее мысли и мнение об окружающих.
– Прекрати меня разглядывать, – проворчала она. – Я не реагирую ни на взгляды, ни на легкий флирт. А будешь приставать, получишь по затылку.
– Да не хочу я к тебе приставать, – возмутился я. – Во-первых, два дня назад у меня уже был секс, во-вторых, ты даже после бутылки огненной воды будешь не в моем вкусе. А в-третьих, у меня уже есть девушка, к которой я, кстати, в данный момент и направляюсь.
Она обратила, наконец, на меня внимание, хотела прокомментировать первый и второй пункты, но передумала, начала с третьего.
– Охренеть, – сказала Ольга. – По ходу мы имеем дело с душераздирающей романтической историей. Давай, Карнаш, или как там тебя, досказывай, раз взялся, делись своей нечаянной радостью.
Она вся истекала желчью и сарказмом, и все же я начал повествовать. По мере моего рассказа Ольга дважды крутила пальцем у виска, смотрела на меня с жалостью, фыркала через плечо, а когда я закончил, постучала кулаком по лбу.
– Ну, хорошо, Карнаш, мне плевать на твою неземную любовь. Не будь ты глупцом, мог бы догадаться, что в наше сумасшедшее время никто никого не ждет. Кончились высокие отношения, даже плотские радости навевают тошноту. Но, в принципе, я желаю тебе всяческих благ, поскольку понимаю, что в глубине души ты не желал зла моей маме. Скажи мне другое – ты действительно считаешь, что в Снегирях обосновалась такая продвинутая община, где всё по справедливости, где броня крепка и танки быстры, где воцарились гармония и счастье для всех колонистов?
– Не верю, – покачал я головой.
Она немного растерялась.
– А зачем тогда рассказывал?
– Человечество должно во что-то верить, – достойно отозвался я словами Льва Михайловича Драгунского.
– Но ты же сам сказал, что не веришь? – подловила она меня.
– Послушай, кончай запутывать, – разозлился я. – Какое тебе дело до того, куда я собрался? У тебя свои дела, у меня свои…
Прозвучало не очень-то порядочно, я немного стушевался и принялся вылизывать банку. Ольга сглотнула слюну. До сцены с битьем кирпичей и громким уходом не дошло. Раздался шорох, покатился кирпич с горки мусора, перегородившей проем, и над баррикадой воздвиглась лопоухая морда со знакомыми коровьими глазами!
– Отставить! – среагировал я, ударяя по арбалету, который она уже вскинула.
Стрела проткнула калорифер, со звоном умчалась пустая консервная банка. Ольга попятилась, мертвецки побледнев, села на алюминиевую раму, та отпружинила, подпрыгнула, едва не прихлопнув девушку. Я просто наслаждался ее растерянностью.
– К-кто это? – заикаясь, пробормотала она.
– Не поверишь, это собака. Принимаю взятки борзыми щенками, знаешь ли. – И поцокал языком, поманил лопоухого: – Заходи, Молчун, чудо пропащее, будь как дома, трус бесстыжий. – И когда потерявшийся ретривер, о котором я, честно говоря, начал забывать, перемахнул через гору мусора и, пристыженно виляя хвостом, зарылся мне в ноги, я радостно засмеялся, принялся его лохматить, теребить. Пес скулил, блаженно закатывал глаза, сучил лапами. За время нашей разлуки он стал еще грязнее, лишился клока шерсти в боку, но я был страшно рад его видеть! Он стал подпрыгивать, пытался лизнуть меня в нос, вился кругами.
– Завел, блин, котенка, – презрительно фыркнула Ольга, но стала как-то ненароком приближаться, протянула руку, чтобы погладить моего питомца. Молчун не возражал, клацнул зубами, а когда она испуганно отдернула руку, миролюбиво что-то пробурчал и потерся кожаным носом о ее штаны.
– Скорее, козленка, – поправил я. – Трус отчаянный, рванул от диких собак, зато до этого спас мне жизнь, за что я ему премного благодарен. Вообще-то парень неплохой, мягкая оптимистическая натура, тонкое чутье – иначе как бы он здесь оказался? Знает, кто может его покормить… – С этими словами, мысленно ужасаясь по поводу иссякающих запасов, я вскрыл банку с перловкой и сунул ему под нос.
– Что ты собираешься делать? – буркнула Ольга, глядя, как собака буравит «кожаным» носом сухую крупу.
– Собираюсь в обозримом будущем выйти в люди, прогуляться до Коммунального моста, найти подходящее средство для переправы и двинуть в Снегири, – не без достоинства отозвался я. – Если погибну, то хотя бы в процессе какого-то занятия. Можешь иронизировать, сколько влезет. И про вечную любовь, и про общество утопического блаженства. Все равно ты с нами не пойдешь.
– Почему это я с вами не пойду? – возмутилась Ольга.
– А ты пойдешь? – Я засмеялся, а она смутилась. Я понимал, что идти осиротевшей барышне некуда. В подземелье хозяйничают людоеды, все ликвидное уже растащили. Если и уйдут, «квартира» все равно останется под колпаком. При желании она может, конечно, вернуться в свой квартал, заняться партизанской деятельностью, но что-то мне подсказывало, что «амазонки» тоже предпочитают спокойную жизнь. А иные за свою спокойную жизнь готовы биться смертным боем! Что ее держит на этом свете после смерти матери?
– Послушай, Карнаш… – Она с трудом разжала зубы. Ольгу очень тяготило, что она вынуждена это говорить. – Не хочу быть тебе обязанной, но… пожалуй, я тоже пойду в Снегири и прошу взять меня с собой. Одному тяжело… даже с собакой. Мы просто деловые партнеры, не дадим друг другу пропасть. Ты пойдешь к своей зазнобе, гм… а я начну новую жизнь. Не хочу тебя отягощать, и чтобы ты думал, что несешь за меня ответственность…
Правильное решение в голову не приходило. Больше суток я ходил кругами по левому берегу и никак не мог выйти к реке. А терпение, между прочим, не резиновое. И что бы она ни говорила, а нести ответственность мне теперь придется за троих…
– Характер показывать не будешь? – на всякий случай поинтересовался я.
– Кончился мой характер, Карнаш… – Она и впрямь казалась обмякшей. А когда почувствовала в жгучей паузе, что чаша весов склоняется на ее сторону, оживилась: – Мы пешком пойдем? Или… поедем на чем-нибудь?
– А ты не заметила, что в стране закончилась нефть? – удивился я.

Дороги в мертвом городе иногда расчищали – те, кому это надо. Главным образом, банды, контролирующие свою территорию. Войны за бензин были кровопролитнее, чем за сферы влияния. Не у всех под боком стояли безразмерные танки с запасом авиационного топлива. Мы терпеливо дожидались наступления темноты, а когда саван ночи накрыл призрачный город, перебрались через развалины технического университета на проспект Маркса. Мы старались не шуметь, перебегали от укрытия к укрытию, вглядывались в темноту. Я удивленно косился на Молчуна: пес вел себя, как человек! Где надо, полз, прижимая голову к лапам и волоча уши по земле, где надо, мчался короткими перебежками. Он тонко чувствовал наше настроение и понимал, что надо делать в следующий момент! Руины старейшего в Сибири университета остались позади. Мы окопались у входа на станцию метро «Студенческая» и несколько минут наблюдали за проспектом. Вход в метро когда-то представлял приземистый короб. Стены с трех сторон устояли, но крышу вдавило внутрь, и вся эта каша из строительных конструкций перегородила лестницу и вестибюль.
– Если хочешь попасть в метро, то этим входом лучше не пользоваться, – шепнула Ольга. – Проползти можно, но зачем, если проще перебежать проспект и воспользоваться другим входом? Но что-то мне подсказывает, что на метро мы сегодня не доедем…
– Ты спускалась вниз? – спросил я.
– И неоднократно. За последние два месяца, пока ты сидел в своем Толмачево и принимал самолеты, я исходила все окрестности вдоль и поперек – метила, так сказать, территорию. Вестибюли станции разрушены, но часть тоннелей сохранилась. Там множество технических помещений, связанных между собой лабиринтами переходов. Если есть дрова и устройство для разведения огня, то там можно жить. По моим прикидкам, вблизи этой станции под землей обитают несколько сотен людей и мутантов. С каждым месяцем их становится меньше – одни умирают от голода и холода, другие подхватывают инфекцию и пополняют армию зараженных, если их свои не успевают вовремя умертвить…
– Ты не боялась здесь гулять?
– Еще как боялась, Карнаш… Перекресток, где мы находимся, был крайней точкой моих хождений, у моста я не была, говорят, там вотчина зараженных. Они обитают в кварталах вдоль проспекта, ночью спят, днем сбиваются в стаи. А по поводу риска… Знаешь, риск умеренный, нужно лишь придерживаться строгих правил. Людоеды и прочие бандиты пешком не ходят и в чреватую глухомань не суются – тоже боятся. Они держатся в зоне досягаемости своих транспортных средств и орудуют толпой. У зараженных отличный слух, тонкое чутье на адреналин в человеческой крови, но неважное зрение – этим не грех воспользоваться. Ночью их активность снижается.
– Знавал я одно беспокойное трио, которое ночью орудовало, как днем, – задумчиво пробормотал я. – Мало того, они оказались к тому же хитрыми и смекалистыми…
– Значит, ты тоже заметил, что с зараженными в последнее время что-то происходит, – беспокойно шевельнулась Ольга. – Не хотелось бы думать, что это эволюция и будущее всего человечества… К счастью, эти случаи единичны и пока бессистемны. Мирных обывателей бояться не стоит – они сами всех боятся. С животными-мутантами – крысами, кошками, собаками – тоже можно справиться. Они проворны, голодны, но инстинкт самосохранения им природа оставила. Слушай, Карнаш, кратчайшая дорога до дамбы моста – по проспекту. Она опасна. Но обходные пути – по Блюхера, по Новогодней – не менее опасны. Почему бы нам не рвануть?
Я думал о том же. От страха все сдавило в груди, но этот страх давно стал второй натурой. Без него не выжить в современном мире. Мы перебежали дорогу и двинулись по проспекту, прижимаясь к осыпавшимся зданиям. Фундаменты выдержали удар стихии. Дома в этом районе возводили в ту пору, когда социализм еще не стал окончательно развитым, и строители еще не потеряли совесть. Мы скользили мимо здания торговой академии, взирающего на мир пустыми глазницами и сомкнувшимися этажами. Мимо кинотеатра «Аврора» на другой стороне проспекта, от которого уцелела лишь крыша, лежащая на земле, и выцветшая афиша, на которой уже невозможно было прочесть название фильма. Пришлось залечь за фонарным столбом. Мы лежали затаив дыхание, я гладил дрожащего Молчуна и с тоской смотрел, как в мутной хмари колеблются неясные фигуры. Их было много. Одни стояли на месте, другие куда-то бесцельно брели, нелогично меняли направление. Они передвигались, как механические игрушки, у которых кончается заряд батареек. Некоторые едва не сталкивались. Вот кто-то упал, полежал немного, начал неуклюже подниматься, встал, пошатываясь, побрел в неизвестном направлении…
– Это зараженные, – гулким шепотом сообщила Ольга. – Так они ведут себя ночью. Они как бы спят, хотя на самом деле это состояние трудно назвать сном. Организм замирает, функционируют лишь отдельные органы. Иногда их трудно разбудить, иногда они сами просыпаются…
– Дьявол… – выругался я. – Народные гуляния, блин. Шатаются, как по проспекту…
– Они действительно шатаются по проспекту, – подметила Ольга. – Знаешь, я пару раз проделывала такой трюк – я подсмотрела его в одном из фильмов про зомби. Нужно притвориться такими же, как они, – приторможенными, с нарушенной координацией. И тогда мимо них можно пройти. Но нельзя волноваться, надо думать только о хорошем, чтобы они не почувствовали твой страх.
– С собакой? – уточнил я. – Которая тоже будет думать только о хорошем?
– С собакой сложнее, – согласилась Ольга. – Как насчет сложить ее вчетверо и затолкать в рюкзак? Твоя котомка за спиной довольно вместительная и почти пустая. Потяни «молнию» у днища, и ее объем увеличится вдвое. А собаки в темноте боятся только темноты.
– Молчун, пойдешь в рюкзак? – спросил я у собаки. Собака не ответила, но явно почувствовала подвох в моем тоне, прижала уши, затосковала.
Уму и смекалке этого пса могли бы позавидовать иные люди! Он полностью признал во мне хозяина, верил в меня. Когда я утрамбовывал его в удлинившийся рюкзак, он почти не сопротивлялся и не рычал. Это было форменное безумие! В отличие от Ольги, подобные трюки я ни разу не проделывал, и с зараженными общался лишь посредством автоматического оружия. Мы шли, шатаясь, как неваляшки, испуская приглушенное горловое урчание, и я чувствовал себя полнейшим идиотом! Мне было настолько противно, что действительно на несколько минут приглушилось чувство страха. Автомат я держал под полой и мог его выхватить в любую секунду. Рядом шоркала ногами Ольга, мерзко гримасничала. Возился в рюкзаке, гнездясь удобнее, Молчун. Я считал, он ни черта не весит, но это «ни черта» тянуло пуда на два! Дармоед! Правильно, меня везут – я еду…
Мы медленно шли по тротуару. Я думал о Маринке, о том, что с каждым шагом расстояние между нами сокращается. Призраки в белесой дымке уже шатались мимо нас! Пока они не чувствовали подвоха, принимали за своих. Сердце сжалось, когда из темноты вылупилось неуклюжее туловище и, волоча ноги, пересекло нам дорогу. От бедолаги разило ядреной смесью – тленом, немытым телом, свежими фекалиями. Нужно иметь интеллект выше среднего, чтобы опорожниться по-человечески, помыться и натереться благовониями… Я притормозил, и туловище протащилось мимо, не уделив мне ни крохи своего драгоценного внимания. Уперлось лбом в кирпичную стену, застыло, как бы размышляя, куда отправиться дальше…
Глупая идея работала! Мы уже проследовали мимо основной массы «гуляющих» и приближались к остановке общественного транспорта «Горская» – вернее, к той точке, где она была. До истока дамбы Коммунального моста оставалось метров двести. Мы выбирались из средоточия зараженных, и я уже подумывал о том, что первым делом надо наглотаться таблеток – можно представить концентрацию вредных микробов в данном районе. Я невольно ускорялся, начинал вертеть головой. Ольга все еще где-то волоклась, пришлось остановиться, подождать.
– Не выходи из образа, – пробормотала она, когда поравнялась со мной.
Мы прошли еще несколько метров, удаляясь от массового скопления граждан. Смазанные тени поедал мрак, бессловесное бурчание делалось глуше. Но кто-то там еще оставался, краем глаза я подметил ковыляющий за спиной силуэт, он издал гортанный квохчущий звук…
И вдруг мне стало дурно. Мурашки поползли по позвоночнику, дышать стало трудно – такое чувство, что я оказался в безвоздушном пространстве. Заныла голова. Провалиться на этом месте, если причиной моего состояния был не звук, издаваемый зараженным! Этот неповторимый тембр… Но это невозможно! Ну, никак!
Я застыл, как парализованный, втянул голову в плечи и начал медленно поворачиваться. Позади меня в нескольких метрах колыхался нечеткий контур. Зараженный тоже встал, он продолжал издавать неразборчивые звуки, шумно втягивал носом воздух. Похоже, он просыпался, обострялись чувства…
Но я не спешил уносить ноги. Пусть невероятно, но нужно проверить, убедиться, что я неправ. Я выудил фонарик из кармана, включил.
– Идиот… – зашипела испуганная Ольга. – Что ты делаешь? Выключи немедленно… Да что нашло на тебя, Карнаш?
Но я не мог. Я пожирал глазами зараженного человека. Это был мужчина – возможно, лет шестидесяти. Невысокий, обыкновенно сложенный, сутулый. Одет в отрепье, как и все они – они не знают, что такое мода и опрятный внешний вид. Остатки волос на голове торчали, как у соломенной куклы. Лицо исказилось, левая челюсть потекла, словно пластилин на солнце. Борода росла урывками – в тех местах, где не было корост. Глаза поблескивали рубиновым огоньком из глубин черепных впадин. Нижняя часть лица была сильно изувечена. Возможно, его подвергли пыткам, когда он был человеком – зашивали рот, а потом отрывали суровую нить вместе с мясом и кожей…
Я сходил с ума, дрожал, голова отказывалась работать. Ком застрял в горле. Плохо понимая, что творю, я подался вперед. Но Ольга не дремала, схватила меня за шиворот сильной рукой. Оттащила, вскинула арбалет, чтобы пристрелить зараженного. Но я не дал ей это сделать, ударил по руке.
– Да что с тобой происходит, Карнаш? – шипела она, морщась от боли. – Кто это такой?
– Это мой отец…

Это был действительно мой родитель. Родная душа, погибшая вместе с мамой в провалившемся в воронку доме. Как ни изувечь, все равно узнаю! Но это был уже не человек, бессловесное, смертельно опасное существо, одержимое голодом и страстью к человеческой плоти! Он еще не вполне очнулся, блуждали мутные глаза, принюхивался нос. Яркий свет вызывал беспокойство, но пока не ярость. Зашевелились пальцы, он не щурился от электрического света, но уже инстинктивно пытался понять, кто стоит за всем этим. Потянулся вперед, поводил вывороченными ноздрями. А в освещенную зону, обеспокоенные ярким пятном, уже брели остальные зараженные. Вот, шаркая ногами, возник какой-то «гастарбайтер» с мясистым клювом и съеденным гнилью подбородком. Этот экземпляр был сообразительнее моего отца. Он уже чувствовал, что можно перекусить, тянул заскорузлые лапы.
– Мать твою, Карнаш… – в сердцах вымолвила Ольга, всаживая стрелу в лоб узбеку.
Я опомнился, чего я жду? Он все равно меня не узнает! Я пятился, глотая слезы, выключил фонарь, помчался прочь, пока не слетелась вся кодла!
– Ну, наконец-то, с возвращением… – сварливо брюзжала Ольга, прыгая рядом.
Я задыхался, делал частые остановки, опорожнял желудок, ковылял дальше. Мы уже месили ногами воспоминания от клумбы на площади Лыщинского – отсюда стартовал выезд на дамбу. Она тащила меня за шиворот, я абсолютно не видел дорогу! Весь в раздрае, в смятенных чувствах, я плохо понимал, что происходит. Жизнь отматывалась перед глазами в обратном порядке. Я был уверен, что отец погиб вместе с мамой! У меня и мысли не возникало, что было что-то другое! Что творится на белом свете – Маринка выжила, отец выжил! Я пытался представить, что случилось в тот злополучный День Города, когда я ехал к родителям. Чем не версия? Я звонил им из машины минут за десять до прибытия. Редкое явление в том давнем году – встреча с сыном. Мама что-то готовит, отец бесцельно слоняется от кухни к балкону. «Виталий, в нашем доме кончился хлеб! Как же так, почему не проследили? А ну, бегом, пока сыночка не приехал!» С равным успехом это могла быть минералка, майонез, салфетки! Отец едва не в тапках спускается на лифте, бежит в соседнюю высотку, где имеется магазин формата «У дома». Выполняет материнский заказ, чешет обратно. Тут-то и раскалывается земля. Сходил за хлебом, называется… Вероятно, он пострадал, потерял сознание – в противном случае мы бы встретились на руинах…
Уж лучше бы он умер! Мне было плохо, очень плохо, но я заставил себя собраться. Бежать на дамбу резона не было – разве что с разбега в воду с разрушенного моста. Мы пересекли проезжую часть, превращенную в какой-то многослойный бутерброд, побежали к спуску в прибрежную зону, где когда-то были дельфинарий, парк развлечений и трасса для скейтбордистов. Я оглянулся. В стане зараженных царило оживление. Они очухивались, начинали метаться, кто-то выбежал на дорогу. Но мы уже были далеко. Мы бежали с горки, освещая заваленную хламом тропу. Прибрежная зона вдоль реки тянулась в глубину километра на полтора, и в длину – до бесконечности. Хотелось верить, что здесь мы никого не встретим. В этом районе нечем поживиться. Люди здесь не жили. А аквапарк в 2016-м так и не построили…
Я споткнулся, едва не покатившись вниз, сбросил рюкзак, отдышался.
– А ты сентиментален, Карнаш, – обронила с какой-то злостью Ольга. – Едва не погубил нас всех. Но ничего, когда-нибудь изобретут лекарство от всех болезней, и твой отец вернется в общество здоровых людей. В отличие от моей мамы…
– Ты жестокая, – заметил я.
– Ты тоже.
– Ладно, – процедил я сквозь зубы, – сочтемся.
– И я на это надеюсь…
Она немного помолчала, сменила тон:
– Прости, Карнаш, я просто разозлилась. Мне правда очень жаль твоего отца… Ты что, ослеп, держи его! – взвизгнула она.
Рюкзак, которому надоело валяться без дела, внезапно подскочил, повертелся – и пустился вскачь по склону холма, издавая жалобные, скулящие звуки! Ахнув, я помчался за ним и успел схватить его за лямку, прежде чем он сорвался в пропасть! Когда я развязал тесемки, оттуда выбрался окончательно обалдевший Молчун. У него подкашивались лапы, он вертелся, завалился на бок, мотал дурной головой. Я схватил его за шкирку, чтобы не умчался в бездну. Самое время обзаводиться ошейником и поводком. Подбежала запыхавшаяся Ольга, посетовала:
– С вами всё не слава Богу. Ладно, кажется, прорвались. Есть идеи, Карнаш?
– Ни одной, – честно признался я. – Кроме той, в которой фигурируют купальные костюмы и заплыв через кишащую нечистотами реку.
– Я плохо помню, что такое купальный костюм, – усмехнулась Ольга. – В голову приходит что-то неоднозначное, с дырочками для глаз. Отличная, кстати, идея, но главный недостаток в том, что ее невозможно осуществить. Предлагаю другую. Чуть западнее острова Отдыха – это примерно в километре от того места, где мы находимся – люди прячут лодки. Имеются несколько промысловиков, они изредка ездят на правый берег, поскольку знают, где и чем там можно поживиться. Месяц назад я разговаривала с одним из них, он предложил поработать на пару, но я отказалась, не хотела надолго оставлять маму. К сожалению, этот человек уже умер. Я не знаю, нужна ли ему теперь лодка…
– Где она? – встрепенулся я.
– Понятия не имею. Я никогда не уходила дальше станции метро. Но это точно на берегу…
– Отлично, – обрадовался я. – Твой план ничем не лучше моего. Но так и быть, пошли искать твою лодку.

Русло большой сибирской реки в настоящее время имело странную конфигурацию. В пределах городской черты его поперечные размеры остались, в принципе, теми же, но река значительно обмелела, появились излучины, которых раньше не было, а на стремнине громоздилась цепь каменистых островов. Участков, на которых можно было безнаказанно подойти к воде, осталось немного, что облегчило нашу задачу. И все же мы прокопались часа полтора, занимаясь экстремальным восхождением на утесы и обходом природных ловушек. Залаял Молчун – он делал это нечасто, стоило предположить, что он обнаружил что-то интересное. Мы бросились на призывный клич и обнаружили крохотную бухту, окруженную скалами, попасть в которую можно было лишь через узкую щель в каменных изваяниях. К берегу были пришвартованы две лодки, между ними и метался, задрав хвост, Молчун – как бы выбирал лучшую. Выбирать было нечего, в борту одной из посудин зияла рваная дыра. Потрепав по загривку умное животное, я присел на корточки, осветил повреждение. И снова почувствовал неудобство – по краям пролома отпечатались следы гигантских зубов! Кто-то отделался испугом – на лодку напала неизвестная речная тварь, но рулевому удалось довести ее до берега, где теперь ей оставалось только сгнить.
– Щука, – натянуто усмехнулась Ольга, возникая у меня за спиной. – Голодная была.
– По-твоему, это смешно? – удивился я.
– Это грустно, – возразила она. – Давай подумаем, что делать дальше. Можно развернуться, пойти обратно. Можно разбить палатку и жить на берегу, но мне не хочется жить с тобой, Карнаш. Можно вспомнить поговорку: волков бояться – в лес не ходить… Ты не бойся, рыба в Оби мутировала, но не повально. Подобные экземпляры встречаются редко и вряд ли постоянно резвятся у острова Отдыха. Здесь не очень оживленная переправа, знаешь ли.
Вторая лодка обросла грязью и слизью, но выглядела лучше. Она принадлежала к категории плоскодонок, то есть при хорошей качке не плыла, а переворачивалась. В ней уцелели поперечные банки, а на дне валялись весла. Альтернативы не было. Я никогда не чувствовал себя беззащитным, если на плече висел автомат, а в подсумке перекатывались гранаты. Я затащил посудину в воду, хотел помочь Ольге, но она оттолкнула мою руку и забралась без посторонней помощи. Попятился и зарычал Молчун – перспектива переплыть кишащую опасностями реку его почему-то не окрыляла. Я схватил его за холку, поволок к лодке. Он упирался и рычал.
– Ну, как хочешь, – сказал я, перебираясь в суденышко. – Можешь оставаться. Мы благодарны тебе, Молчун, за компанию, за все хорошее, что ты для нас сделал. Не поминай лихом.
– Что-то не припомню, чтобы он сделал для нас что-то хорошее, – усмехнулась Ольга, – кроме того, что бесплатно прокатился на такси и слопал банку еды. А лодку я и сама бы нашла.
– Он спас мне жизнь, – возразил я, помахал затосковавшему псу и оттолкнулся веслом от берега. Молчун приглушенно завыл, принялся метаться, потом с разгона влетел в воду и поплыл, задрав голову.
– Умница, – похвалил я, втаскивая его на борт. – И зачем выпендривался? Теперь ты мокрый, гадкий, весь в речной заразе, оно того стоило?
Я устроился на банке, вставил весла в уключины и несколько минут держал плоскодонку в прибрежных водах, проверяя, не вскроется ли течь. Потом развернул ее носом вперед и поплыл, загребая за себя, что было не удобно, зато я мог любоваться панорамным видом города и возникающими по курсу сюрпризами.
Дул порывистый ветер. Он гнал небольшую волну, и лодка покачивалась, что, впрочем, не являлось опасностью для судовождения. Вода в реке была мутной, насыщенной микробами и бактериями, источала гнилостный дух. В округе царила тишина, я не видел ни одной живой души – ни на берегу, ни на приближающейся цепочке голых островов. Мокрый Молчун дрожал от холода, улегся мне под ноги, закрылся лапами от пугающей действительности. Ольга сидела на носу с взведенным арбалетом, напряженно смотрела по сторонам. Временами я косился на ее профиль. Впрочем, не находил в нем ничего интересного и предпочитал наслаждаться видом. Седая мгла по мере продвижения рассасывалась. Из завихрений дыма вырисовывалась центральная часть гигантского мегаполиса. Престижный центр, растянувшийся на многие километры. Ни одного небоскреба к нынешнему времени не осталось, все разбилось в прах и поросло быльем. Оставалась лишь память и невнятная, то зазубренная, то волнообразная масса руин. Что там может поджидать, кроме приключений и великих открытий? Слева от нас красовался самый длинный в мире метромост. Мощью сногсшибательных подземных толчков его оторвало от опор, подбросило в воздух, он переломился в нескольких местах и теперь напоминал застывший поезд, сорвавшийся с обрыва. У соседствующего с ним Коммунального моста не хватало центральных секций – они лежали под опорами, в отдельных местах выступая из воды. От железнодорожного моста, расположенного еще дальше, не уцелело НИЧЕГО, оставалось лишь гадать, куда подевалась эта махина, построенная чуть не в 19 веке. Мы выплывали на середину, лодку понемногу сносило течением. Я налег на весла, чтобы поскорее убраться под защиту островов.
Спокойствие расслабляло. Я снова рылся в своих запущенных мыслях, гнал из головы чудовищный образ отца. Вспышки на правом берегу невольно привлекли внимание. В окрестностях автовокзала и развязки на Южной площади вдруг разразилась чехарда огоньков. Мельтешило в нескольких местах, бились сполохи, озаряя мглистые руины. Словно гирлянда на новогодней елке, в которой перегорела половина ламп. Расстояние и примеси «посторонних» веществ в воздухе скрадывали звуки, казалось, дело происходит в полной тишине. А потом огоньки погасли, и снова навалилась серость.
– Стреляли… – задумчиво пробормотала Ольга, покрепче обнимая арбалет.
– Ты где взяла эту штуку? – поинтересовался я. – Ломанула стрелковый клуб?
– Странно, ты угадал, – усмехнулась она. – На улице Блюхера за студенческим городком имелся боулинг и клуб любителей стрелкового дела. Там стреляли из пневматики, из лука, даже из рогатки и пращи. Подвал, в котором находилось заведение, завалило, но я проникла туда посредством любимой канализации. Заодно и потренировалась. Боевого оружия там не было, но оно ни к чему – в наше время убивать следует бесшумно, согласен?
– Мой автомат тоже бесшумный, – похвастался я.
– Это только кажется, – отмахнулась Ольга. – Он все равно издает какие-то звуки. А арбалет АБСОЛЮТНО бесшумен.
«Если не вслушиваться в хлопок тетивы», – подумал я, опасливо косясь на проплывающие мимо борта клыкастые островки. Правый берег приближался, вырастал из дымки, обретали резкость очертания руин и вздыбленных мостовых конструкций. Я невольно задумался, какой у нас шанс пройти живыми через эту глыбу, распростершуюся к северу километров на пятнадцать?
– Тебе не приходило в голову, что безопаснее обойти город? – пробормотал я. – Расстояние возрастает вдвое, но вероятность радостных сюрпризов…
– Останется точно такой же, не обольщайся, – возразила Ольга. – Я много разговаривала с людьми – и в колонии, и по последнему месту жительства. Среди них были беженцы, пришедшие с окраин. Они считают, что в городе безопаснее. Я не могу подвести научно-доказательную базу, основываюсь только на слухах и на умении отличить правду от вымысла. Но говорят о стаях диких волков, обложивших город и рыскающих по окраинам, о каких-то совершенно невообразимых медведях. О местах так называемого «безвременья» – например, о «Ведьминой плесени». Назови это как угодно – дурным местом, блуждающей энергетической зоной – это такие места, где люди сходят с ума, теряют человеческий облик и, как следствие, погибают. Эти зоны сконцентрированы в основном на окраинах, но бывает, прорываются в город, накрывают какой-нибудь район. Особенно активно это происходит, если ветер дует из центра вирусологии в Кольцово. Или от завода химконцентратов. Нам ведь никогда уже не узнать, чем там в действительности занимались умные дяди и тети. Плюс утечка радиоактивных веществ, радоновая плита, на которой покоится наш город…
Про эту фишку я слышал и раньше. Новосибирск располагался в интересном месте. Копнешь на двести метров – польется радон, радиоактивная вода. Город стоял на природной аномалии – на гранитных плитах с высоким содержанием урана. Двенадцать лет назад все перепуталось, недра выплеснулись наружу…
– В городе, что ни говори, есть какие-то дороги, – продолжала Ольга, – а вне его пределов все смешалось – горы, пропасти, волчьи ямы…
– Одна моя знакомая с друзьями уплыла в Снегири по реке, – напомнил я. И почувствовал, что бледнею: – Хотя не знаю, посчастливилось ли им добраться…
– Ах, да, наша неземная любовь, – вспомнила Ольга, и в голосе ее зазвенели саркастические нотки: – «Связали их дороги хрустальные мосты…» Ты такой романтик, Карнаш, хотя по физиономии и не скажешь. Ну, ладно, это твоя личная трагедия. Не хотелось бы тебя огорчать, но шансов, что они куда-то доплыли, тем паче на плоту, немного. В реке хватает удивительных сюрпризов. Вот если бы они поплыли на броненосце «Потемкин», на худой конец, на крейсере «Аврора»…
– Заткнись… – прошептал я. Уж лучше бы она молчала про удивительные сюрпризы в реке! Слева по борту в поверхностном слое проплыло что-то крупное. На мгновение мелькнул хребет, увенчанный рваными плавниками! Лодку качнуло – словно граната взорвалась под водой. Заскулил Молчун. Оторвалась от банки Ольга, вскинула арбалет. Сердце забилось. Я бросил весла, схватился за автомат. Лучше не думать, что это такое. Лодку подхватывало течение, стало вращать. Тварь оказалась назойливой. Проплыв под водой, она снова показала обкусанный плавник, сменила направление на девяносто градусов, стала неторопливо огибать лодку. Включать фонарик я не хотел – а то сбегутся все твари в округе! Бледной видимости хватало, чтобы разглядеть трехметровое туловище обтекаемой формы, похожее на торпеду, и диаметром около полуметра. Не думаю, что это была белуга или таймень. Речная обитательница двигалась по поверхностному слою – зигзагами, постепенно приближаясь к нашей лодке. Влек ее голод или любопытство, уже неважно. Она приближалась, заходила с тыла.
– Я стреляю… – взволнованно прошептала Ольга.
– Не надо, – бросил я. – Побереги стрелы, толку от них…
Я медленно привставал, расставив ноги. Молчун подо мной скулил уже на какой-то музыкальной ноте, повышая октавы. Тварь приближалась к лодке, виляя боками, словно женщина бедрами. И вдруг пропала, провалилась в пучину вод!
– Держись за борта! – ахнул я и поджал ноги, чтобы сохранить устойчивость. Тварь ударила упругим боком по днищу, но мы уже были готовы! Хотя тряхнуло нешуточно. Она снова показалась рядом с поверхностью – матово поблескивающая, остроносая. Дала загиб, меняя положение в пространстве, снова устремилась к нам, чтобы уйти под воду и продолжить игры с подбрасыванием «мячика». Но теперь я не позволил ей это сделать! Открыл автоматический огонь по приближающейся туше. Пули ложились кучно, разрывая чешую и кожу – броневого колпака на этом чудище не было. Положение, в котором я стоял, взывало к чему-то лучшему, но времени не оставалось. Я удерживал цевье, прикладывал старания, чтобы ствол не гулял. Перенес огонь – поближе к голове. И тварь заметалась, потеряла ориентацию. С хрустом вскрылась черепушка, брызнули мозги и хрящи. Она еще была жива, но вертелась как волчок, прекратила преследование. Пошла на дно, бултыхая хвостом и взметая тучу брызг. А я забросил автомат за спину, схватился за весла и принялся выравнивать посудину…
Мы отдышались, начали успокаиваться. Нас сносило под раскроенную пополам опору Коммунального моста. Справа «освежал» пейзаж порванный метромост и горка чего-то невразумительного на месте станции метро «Речной вокзал». Я налег на весла, пора уже было приставать.
– Убедилась, что автомат бесшумный? – прохрипел я.
– Бесшумнее не бывает, – фыркнула Ольга. – Аж уши заложило.
– От страха их у тебя заложило…
Ближе к берегу интенсивность течения снижалась. А когда мы зашли за торчащую из воды глыбу мостового пролета, оно совсем перестало ощущаться. Вода в этой заводи была спокойная. От нее поднимался удушливый запах гнили и ржавчины. Берег под опорой был перепахан, словно его скрупулезно обрабатывали из тяжелых минометов. Молчун опять скукожился на дне. Ольга сползла с носовой банки, изящно подогнув ноги, осматривала берег в прицел арбалета. Я поднял весла, взял автомат и тоже пригнулся. Лодка продвинулась по инерции на несколько метров и встала напротив груды бетонных плит, застывших в хаотичном беспорядке. Я что-то чувствовал. Не мог понять, что именно…
Шевельнулось что-то в районе перевернутого джипа – двенадцать лет назад он свалился с треснувшего моста и распался на фрагменты вместе с пассажирами. Приподнялось тело, проворчало:
– А вы еще кто такие, вашу мать?
Я готов был держать пари, что это детский голос! Невзирая на хрипоту и потешное стремление казаться взрослее. Но палец уже поглаживал спусковой крючок – на детский голос меня не купишь. Напряглась спина залегшей на носу девушки – и она собралась стрелять.
– А ты кто такой? – спросил я.
– Ага, хитрые какие… Я первый спросил.
– Слушай, пацан, тебе станет легче, если мы представимся? – резонно вопросила Ольга. – Ты там один?
– Ну…
– Не нукай, не запряг. Давай сделаем так – сейчас ты выйдешь на свет, и если мы не увидим в тебе ничего ужасного, то так и быть, не будем стрелять. Если попытаешься скрыться или что-нибудь отчудить, набьем тебя свинцом так, что мама не узнает. Договорились? Выходи.
– Вот блин, попал… – ворчало низкорослое существо, выбираясь из-под зависшего над водой капота. – Мама не узнает, мама не узнает… Она и так меня не узнает. Вышла вся моя мамка…
Я включил фонарь. Взору предстало живописное существо предположительно «мальчишеского» пола. Худосочный, от горшка три вершка, куриная шейка. Ворох сальных одежд, сапоги до пупа, куцая шапчонка с козырьком на затылке. Физиономия измазана так, словно он нарочно это сделал. Смышленые глаза затравленно бегали и щурились. Беспризорник из республики ШКИД.
– Ты что тут делаешь, босяра? – спросил я.
– Что делаю, что делаю… Рыбачу я тут, не видишь, что ли? А что, запрещено?
– А лет тебе сколько?
– Вот пристал… Тринадцать мне лет – ты еще спроси, мужик, почему я такой маленький. С чего бы я тут вырос, блин?
Действительно. С витаминами и прочими молочными кухнями в стране становилось совсем плохо. А лиц моложе двенадцати не существовало по модулю. Я осветил пространство у пацана под ногами и немного расслабился. Из гравия выступали две рогатины, в них были вставлены жердины, за неимением лучшего способные сойти за удочки. В воде пропадали натянутые капроновые нити. Всё это дело как-то не смахивало на заранее расставленную западню.
– На что ловишь? – ухмыльнулся я.
– На что, на что… На сопли с тараканами, блин.
– Клюет?
– Сейчас клюнет… Слушайте, кончайте мне в морду светить. – Чумазая мордашка начала забавно гримасничать. – Это вы там на реке с рыбкой зажигали?
– Ты видел?
– Я даже слышал.
– Я же говорила, что грохот стоял, а ты не верил, – пробормотала Ольга.
– Ладно, пацан, отступи немного, но никуда не пропадай. – Я снова взялся за весла и подрулил к берегу, дождался, пока посудина развернется и примкнет левым бортом к бетонной плите. Уши напряженно работали, электрический зайчик прыгал по фрагментам береговых красот. Я подтянул лямки рюкзака, перехватил автомат и перепрыгнул на плиту.
– Мог бы и руку подать, джентльмен, – ворчливо бросила Ольга.
– Ну, знаешь, тебя не понять, – возмутился я, протягивая руку.
– Да иди ты… – Она ее опять проигнорировала (вот и пойми этих женщин), прыгнула на ту же плиту. Мы одновременно шагнули на землю…
Что случилось, я даже не понял! Пацан переминался в стороне, вдруг что-то дернул, и ноги в районе щиколоток обхватила удавка! Видать, не только у меня, и Ольга испуганно ойкнула. И вдруг нас прижало друг к дружке, мы стали единым целым в коварной петле, не устояли и покатились по земле! Я пытался подняться, но Ольга мешалась, рычала мне что-то в подбородок, а чертенок в лохмотьях бегал вокруг нас, подленько хихикал и запутывал длинной веревкой еще больше! Вот ловкач! Я все же привстал, высвободил руку, чтобы дотянуться до упавшего автомата. Но он меня толкнул, у меня практически не было опоры! Я снова повалился – да так, что у Ольги подо мной затрещали кости. Руку что-то обвило, едва не вырвало – еще одна петля! Мы и опомниться не успели, как уже лежали, связанные по рукам и ногам, а над нами приплясывал подлый заморыш и радостно смеялся.
– Я же говорил, что сейчас клюнет, я же говорил…
Не думаю, что он намеренно нас подкараулил. Действительно рыбачил, но все свое носил с собой, и, узрев плывущих лохов, не смог удержаться. Ну, какой же ловкач… Фонарь я уронил, он поднял его, озарив свою задорную плутоватую физиономию с носом-пуговкой. Прыгнул мне за спину, принялся растягивать веревки на рюкзаке, чтобы добраться до завязок.
– Сейчас мы посмотрим, мужик, что у тебя есть… – Он уже запускал свои шаловливые ручонки в мою собственность. – Ого, да у тебя тут такие богатства… ну все, гуляем…
– Парень, перестань… – хрипел я, извиваясь. – Оставь еду в покое, я тебе и так ее дам…
– Ага, так я и поверил, заливай больше, мужик, покормишь ты меня, как же. Догонишь и еще покормишь… – бормотал восхищенный шкет, пожирая глазами драгоценные консервы, аптечку, набитую лекарствами и бесценным тетрациклином, теплое нательное белье, шерстяные носки и перчатки.
– Боже, как мы лоханулись, не могу поверить… – стонала и дергалась подо мной Ольга. Я боялся, что она с досады вопьется зубами в мой подбородок. Ее лицо касалось моего, и с этим, к сожалению, ничего нельзя было поделать.
Чертов Молчун! Он отомстил нам сполна – за то, что мы не оставили ему выбора и заставили натерпеться страха! Он до последнего таился на дне посудины. А когда манкировать своими служебными обязанностями стало просто неприлично, он со зловещим рычанием перемахнул через борт, повалил пацана, прижав его к земле, и оскалил пасть у него под носом!
– Пощадите, дяденьки!!! – тут же истошно завыл смертельно испуганный мальчишка. Еще бы не испугаться – скалить пасти умеют даже болонки.
– Ни хрена себе дяденьки… – вымучила Ольга, извиваясь подо мной, как лента гимнастки.
– И тетеньки! – гаркнул пацан.
С этой минуты ситуация находилась под контролем. Пес прижал мальчишку к гравию, в горло не впивался, но и не отпускал. С удобством на нем разлегся. Тот дрыгал конечностями, что-то сдавленно попискивал. Нам удалось перевернуться одновременно, лежа на боку, я рывками расслабил веревки, насилу дотянулся до ножа на поясе, стал перерезать путы.
– Боже, неужели закончилась эта интимная близость? – бурчала Ольга, отдирая от себя обрывки веревок. – Я думала, меня сейчас стошнит…
– Подумаешь, недотрога, – бурчал я, занимаясь тем же самым. – Больно надо мне тут с тобой… Ты хоть раз себя в зеркале видела?
Мы закончили, как в хорошем сексе, одновременно, вскочили, разъяренные, набросились на пацана. Молчун умчался, поджав хвост, а я схватил этого поганца за грудки, оторвал от земли и хорошенько встряхнул. У пацана от страха клацнули зубы, свалилась шапка, обнажив спутанное соломенное мочало. Емеля в детстве, блин…
– Мужик, не надо, пожалуйста, не надо… – заикаясь, твердил мальчишка. – Я совсем не это имел в виду… Ну что ты, как маленький, я же должен как-то жить…
– А что ты имел в виду, засранец?! – зашипел я, занося ладонь, чтобы отвесить крепкую «отцовскую» затрещину.
Внезапно засмеялась Ольга. Я покосился на нее с удивлением. Какая разительная перемена настроения. Она отпала от компании, схватилась за живот и сдавленно гоготала, мотая головой. Мне тоже в рот залетела смешинка, однако ладонь нашла свою цель. Я немного смягчил удар, и голова у пацана, вместо того чтобы оторваться, просто дернулась. Он завыл, разбрызгивая слезы. Я перехватил руку, взял его за шиворот и хорошенько вдарил по заднице. После этого, не отпуская пацана, поднял шапку, нахлобучил до самого подбородка и еще раз треснул – теперь уже символически.
– Прекрати избивать ребенка, – икнув, сказала Ольга.
– Неужели, – пробормотал я. – Не боишься, что шапка загорится, шкет?
– Мужик, отпусти… – пищал мальчишка. – Ну, чего ты докопался?
– Тебя не учили, что воровать нехорошо? – Я отпустил его, отвесив небольшой, но унизительный пинок.
– А детей бить хорошо?! – завизжал малолетний оболтус, уносясь в темноту. Там что-то заскрипело, упало, хорошо хоть, бетонные плиты не обрушились.
– Как все запущено… – посетовала Ольга, принимая серьезный вид и садясь на кочку. – У тебя запущено, у этого Гавроша, даже у Молчуна…
– И только ты такая правильная, что даже тошнит, – сказал я, присаживаясь рядом и подтаскивая к себе мешок и автомат. Приволокся Молчун, тоже пристроился, виновато глянув. Я прислушался – вроде тихо, никто не сбегался на звуки воспитания подрастающего поколения.
– Ты перестарался, – сказала Ольга.
– Ну, извини, – развел я руками. – Всё ампутировать мы не можем, что-то приходится лечить.
Несколько минут мы молчали, отдыхали, всматривались в очертания левого берега, окутанные сизой дымкой. Потом за спиной раздался шорох, послышались шаркающие шаги, и что-то закряхтело. Я покосился через левое плечо. Обиженный пацан вернулся, сел на корточки возле удочек и стал с достоинством помалкивать. Заворчал Молчун, но передумал – положил морду на лапы, закрыл глаза.
– Как тебя зовут, малёк? – спросил я.
– Неважно, – проворчал пацан.
– Ты и выглядишь точно так же, – ухмыльнулся я и толкнул Ольгу локтем. – Дорогая, в нашем доме появился ребенок.
– Как назовем? – встрепенулась девушка.
– Как назовем? – повернулся я к малолетке: – Давай, колись, шкет.
– Называй, как хочешь, – огрызнулся заморыш. – Можешь Кузьмой назвать…
– Это твое имя?
– Нет, блин, сценический псевдоним…
Снова хрюкнула Ольга, судорожно сглотнула, чтобы не забиться в припадке хохота.
– Оставь его в покое, Карнаш, ну его к бесу… Только за вещами следи.
– Вот-вот, – кивнул я. – Не будем забивать дурь своими мозгами. И нам плевать, что это чудо когда-нибудь закончит, как Помпеи.
– Может, покормим его? – предложила Ольга.
– Отличная идея, тетенька, – обрадовался шкет. – А то не клюет сегодня что-то. Так, пара поклевок…
– Слушай, не смеши, а? – простонала Ольга. – Карнаш, заткни ему глотку перловкой…
Настало время еще раз облегчить свои запасы. Напрягся Молчун. Я извлек две банки, сел на рюкзак, чтобы пацан не смог приделать ему ноги, стал накрывать на «стол». Выразительно глянул на Ольгу: мол, самое время для твоей морской капусты. Пусть давится полезным йодом. Малолетний обормот рвал этот брикет, как будто прибыл с голодного острова, глотал, не жуя, уничтожил банку консервов, едва не разорвав ее на полоски.
– Кузьма, ты не жри, а ешь, – посоветовала Ольга. – А то отнимем.
Он отмахнулся, стал забрасывать в рот сухари. Хрустел на удивление целыми зубами, жмурился от удовольствия. В эту минуту он напомнил мне нашего «неправильного» кота, подобранного на улице зимой в восьмом классе. Мы думали, он будет благодарен. Но он, скотина, ободрал всю квартиру, сожрал тонну кошачьего корма, ночами не давал спать, топая, как слон, и постоянно был чем-то недоволен! Несколько раз мы порывались отнести его обратно на улицу, но этот гад умел давить на жалость и целых пять минут прикидываться паинькой. Да и красивый был кот, чего уж там. Звали его тоже Кузьма. У него даже полное имя было, по которому мы часто к нему обращались: «Кузька, твою мать!»
Закончив трапезу, пацан некультурно срыгнул.
– Еще дадите?
– Нет, – сказал я. – Можешь уматывать.
Он надулся, как мышь на крупу.
– Расскажи о себе, – попросила Ольга, озираясь по сторонам. Хотелось верить, что мы не очень тут расслабились.
Ох уж эти разговоры о сложных человеческих судьбах! Я больше не мог их слушать. Надоело. Все судьбы изломаны, жизни раздавлены – а всё из-за того, что природе вздумалось соригинальничать. Кузьма рассказывал неохотно, потом разогрелся, стал повествовать энергичнее, эмоционально, помогал себе неприличными жестами. Мама у Кузьмы была актрисой, папа – вором, кто бы сомневался? Выросло и то, и другое в одном флаконе. Мать играла в театре музыкальной комедии, отец тянул пятерик строгача за организацию финансовой пирамиды и присвоение денег клиентов в особо крупном размере. В 16-м году он только сел, Кузьме исполнился год. Те благостные времена он, понятно, не помнил по естественным причинам, но из рассказов матери примерно уяснил, как выглядел мир. Мать была красавица, не пропала в изменившемся мире. С первых же дней ее взял под опеку один из крупных начальников Центрального РУВД, сколотивший банду из бывших подчиненных и прочих «джентльменов удачи», согласных соблюдать железную дисциплину в обмен на теплую и сытую жизнь. В банде пуще прочего ценилась личная преданность. В районе стадиона «Спартак» вырос бастион, сфера влияния которого распространялась на Центральный рынок с его складами, окрестные кварталы и торговые центры. Кузьма неплохо жил, но практически не помнил эти годы.
Потом начались проблемы, когда начальника РУВД застрелили заговорщики, недовольные деспотизмом своего шефа. Мать пошла по рукам. Кузьму однажды чуть не выбросили в мусорный бак – было море слез, мольбы, обещаний лечь под каждого. Мать по-прежнему была красавицей (хотя уже изрядно потускневшей) – выжили. Дальше женщина с дитем кочевали из банды в банду, он помнил спешные «эвакуации», бегство по руинам, нападение каких-то страшных животных. Последнее относительно сносное место проживания – бывший район гостиницы «Обь», где была возведена настоящая крепость. Заправлял отрядом и «обозом» некто Бармалей – огромный, страшный, бородатый, бывший бульдозерист строительной компании «Сибакадемстрой» – предпочитающий извращенный секс и шумные посиделки. Но, в принципе, кормил и держал в тепле своих наложниц.
Кузьма уже был в ясной памяти и здравом уме. Мог и сам позаботиться о добыче хлеба насущного. Он часто просачивался с охраняемой территории, шатался по городу, наматывал на ус. Пацан соображал не по годам, имел критический склад ума и органично сочетал склонность к авантюрам с осмотрительностью. Бывший фокусник научил его паре трюков. Бывший акробат и экстремал – натаскал по основам паркура и прочим ловкостям в условиях руин. Он постоянно из своих «командировок» приносил что-нибудь вкусненькое матери, которая болела и уже с трудом справлялась со своими обязанностями ублажать Бармалея. Как-то ночью, возвращаясь с «работы» с набитым «Кириешками» мешком, он чуть не попал под раздачу. Банда Сильвиуса – сумасшедшего маргинала, держащего автовокзал и прилегающую к нему территорию – напала на гостиницу «Обь»! Работали не с кондачка, среди защитников имелась пятая колонна. Бандиты на джипах и броневиках прорвали заслоны, с улюлюканьем растекались по территории, бросали в окна горящие факелы. Уничтожали всех, кто оказывал сопротивление. Бармалея поймали сетью, изрубили на куски. Вешали в дверных проемах его приближенных. Обливаясь слезами, Кузьма с холма смотрел, как тащат по двору за волосы его мать. Она сопротивлялась, что-то хрипела. Здоровенный бугай со шрамом поперек рожи выстрелил ей в лицо. Интереса в плане секса, в связи с болезнью, женщина уже не представляла… Кузьма потом ревел благим матом на пепелище, отволок бездыханное тело в какую-то канаву, похоронил. Это было полгода назад. С тех пор он Сильвиуса как-то невзлюбил, вел беспризорную жизнь, применяя навыки выживания. Пару раз примыкал к каким-то группам людей. От одних пришлось бежать, когда они прямо на глазах стали превращаться в зараженных. Другие изгнали его за воровство. В принципе, он мог еще побегать по городу в одиночку, но что-то усталость накопилась в последнее время…
– Сильвиус так и держит автовокзал? – полюбопытствовал я.
– Он везде теперь, – шмыгнув носом, поведал Кузьма. – Даже там, где мы сейчас сидим… Весь этот район, влево, вправо, туда, сюда. – Он завертел головой, и я за ним. В дымке обозначились руины гостиницы «Обь», переименованной в годы капитализма в пафосную «Ривер Парк». С обратной стороны Октябрьская пристань, автовокзал на Южной площади, вглубь – «гладильная доска» улицы Восход, упирающаяся в публичную библиотеку. В какую сторону ни пойдешь, везде тебе каюк…
– Я тут погулял недавно, – смахнул очередную соплю с носа Кузьма. – Ну, ненавижу я Сильвиуса и его придурков, фашиков недорезанных… Сначала я с крыши камень скатил на ту бугаину, что мою мамку убила… Он так хорошо подставился, а камешек был весом с меня…
– Ну, и как он себя после этого чувствовал? – живо поинтересовалась Ольга.
– Да сам-то нормально, – отмахнулся Кузьма. – Башка, правда, вдребезги.
Я украдкой покачал головой. О, времена, о, нравы. Бессмысленно объяснять, что воровать и убивать нехорошо – даже в плане благородной мести. Впрочем, как вести себя в подобной ситуации? – невольно задумался я. – Ждать, пока Бог накажет?
– Засветился я, – сокрушенно вздохнул Кузьма. – Рассмотрели они мою вывеску. Орали, гнались, но я утек. А потом вообще весело было. – Чумазая мордашка расцвела от приятных воспоминаний. – Они у «Ауры» кого-то бомбили, в фургон коробки со жратвой затолкали и повезли к себе в логово – они в бывшем «Мегасе» обретаются. А на подходе чем-то там дорогу засыпало, они попрыгали – и давай расчищать. А я горящую паклю в бензобак – и ходу. Мама моя, как рвануло…
– И снова тебя засекли за совершением противоправной партизанской деятельности, – догадался я.
– Мужик, я ни хрена не понял, что ты сказал, – удивился Кузьма. – Но если ты про палево, то да, меня опять спалили. А как не спалить, если я у них между ног пробежал? Теперь если попадусь Сильвиусу, он страшно обрадуется и будет отрезать от меня в день по кусочку.
– Да уж, теперь ты особо разыскиваемая персона, – задумчиво пробормотал я. – И что нам с тобой делать?
– Слушай, дяденька, возьмите меня с собой. – Кузьма выдавил из себя слезу и взял тональность профессионального нищего. – Честное-пречестное, я не буду воровать и делать вам гадости. Я вам пригожусь – ну, пра-авда…
Я с ужасом смотрел на это чертово войско. Чертова баба, чертов шкет, чертова псина… Лебедь, рак и щука, блин. Три танкиста и собака. Не выйдет! Только через мой труп! И никакой жалости к этому так называемому ребенку!

Я был решительно против того, чтобы взять его с собой! И Ольга была против, и даже Молчун. Но он тащился за нами, разрывая наши каменные сердца, гундел, канючил, приводил какие-то фантастические доводы, почему он должен быть с нами, а не где-то еще. Возникало угрюмое предчувствие, что нам от этого шалопая не отделаться. Но мы же не начальная школа и не исправительное учреждение для малолетних преступников!
– Слушай, ты знаешь, как пользовать эту публику? – вопрошал я у Ольги. – Ты же у нас педагог дополнительного образования, блин.
– Да, я педагог дополнительного образования, блин, – саркастично отзывалась Ольга, – а не офицер из детской комнаты милиции, как твоя мифическая любовь до гроба, к которой ты сейчас направляешься. Вот у нее и спроси, как пользовать эту публику, а от меня-то ты что хочешь? Ко мне ходили крохотные детки от двух до шести – да, не спорю, среди них были будущие Чикатило и Брейвики, но обезвреживать их в мою компетенцию не входило…
Эти люди и животные буквально издевались надо мной! Молчун как-то с юмором похмыкивал и служил посыльным между нами и плетущимся на задворках Кузьмой. Я логично рассудил, что обойти территорию Сильвиуса лучше там, где нет постов и ничего такого, что в темное время может заинтересовать банду. То есть по набережной – в сторону Октябрьской пристани и памятника Александру III, который давно уже не памятник и даже не груда цветмета. Здесь не было ни магазинов, ни жилых домов. Кузьма ворчал, что есть пути и получше, но я его не слушал. Мы медленно двигались краем бетонного парапета, вглядываясь в темноту и прислушиваясь. Бетонная набережная напоминала развалины древней крепости, в которой кое-что уцелело от крепостной стены. Раньше здесь было красивое место отдыха: газоны, клумбы, фонарики с лавочками. Теперь по бетонным надолбам гуляли сквозняки и вздымались клубы пыли. Скрипели и раскачивались от ветра «падающие» столбы. Пыльные облака нас неплохо маскировали, но в них мы могли проглядеть что-то опасное. Не менее получаса ушло на преодоление набережной, финальную часть которой венчала жутковатая композиция – завалившийся набок пролет железнодорожного моста. Он был не настоящий – памятник. Вернее, пролет был настоящий, но возведенный много лет назад отнюдь не для того, чтобы поезда с разбега прыгали в реку. Один из символов некогда мощной и богатой Западно-Сибирской железной дороги. То, что осталось от настоящей «железки», располагалось выше на холме и обрывалось у истоков Красного проспекта, где обрастали тленом развалины виадука. Покорение этой возвышенности было сродни сизифову труду.
– А я же говорил, – трындел в арьергарде Кузьма. – Прямо не пройдем, хочешь-не хочешь, придется сворачивать к автовокзалу. А там уже опасно, можно нарваться на пулю. А пули, между прочим, дяденька…
– Малец, помолчи, а? – изнемогал я.
Как объяснить этому заморышу, что он имеет дело с профессионалом? До сей минуты я не нуждался в помощи посторонних. Цель была ясна, и путь к ней я примерно представлял. За разрушенным виадуком начинался Красный проспект – центральная городская артерия, тянущаяся на север почти на десять километров. Вокруг проспекта концентрировалась деловая жизнь, шло бурное строительство, здесь стояли главные городские объекты, и были заоблачные цены на недвижимость. К проспекту примыкали параллельные улицы, и я резонно рассудил, что воспользоваться нужно одной из них, поскольку и в наше время Красный проспект – клоака. Имелась объездная дорога – по улице Ипподромской, но не думаю, что там мы нашли бы свое счастье. Если банда Сильвиуса обосновалась в «Мегасе», то улицу Ипподромскую он точно контролирует. За виадуком мы бы чувствовали себя увереннее – нужно было лишь пересечь «взрыхленную» Южную площадь и пространство перед недостроенным автовокзалом. Мы ползли, как по фронтовой полосе, перебирались через огрызки рассыпавшейся эстакады. Остался за спиной «лежачий» памятник царю Александру. Потянулись косогоры, украшенные обломками колонн, на которых когда-то держалась эстакада. В ходе катаклизма земные пласты вели себя причудливо: где-то разъезжались, где-то сходились. Южная площадь превратилась в гармошку, что со стороны смотрелось довольно странно. Включился прожектор на крыше «Мегаса»! Ослепительный свет порвал ночную дымку. Казалось, он освещает всю площадь! Ошеломленные, мы рухнули там, где шли! Я прижал Молчуна к земле – парень он, конечно, мозговитый, но собачьи мозги… Включился второй прожектор – дополнительно пристроенный к первому. Если первый равномерно озарял всю площадь, то второй работал точечно, освещая сектор за сектором. Он начал с виадука, яркое пятно смещалось влево. Мне казалось, что я слышу крики с крыши «Мегаса» – но вряд ли, слишком далеко…
Где-то на «камчатке» кряхтел Кузьма – он за что-то зацепился. Сопела, переползая к канаве, Ольга. Я тоже не сидел на месте, начал смещаться к симпатичной выбоине в клумбе, таща за собой вечно чем-то недовольного Молчуна. Когда пятно дошло до нас, я уже скорчился в яме и представлял неразрывный элемент ландшафта. Оно не задержалось, отправилось дальше. Облегченно вздохнула и ругнулась в кулак Ольга. Но снова мне померещились крики. Прожектор работал, но уже в стороне. Потом оба осветительных устройства погасли, и я почувствовал, как липкий пот ползет по физиономии. Не дают расслабиться, черти, даже замерзнуть не успеваешь…
– Ольга, вперед, в темпе… – Я принялся выбираться из ямы, двинулся поступательными рывками. Я не оглядывался – надеялся, что вся компания следует за мной. Через пару минут я свалился в глубокую рытвину, чтобы передохнуть. Принял в объятия Молчуна. Ольга свалилась за нами, откинула голову, отдышалась. Закашлялась – в кулак, с хрипотцой.
– Вот черт…
– Масло нужно поменять, – ухмыльнулся я. – Где пацан?
– Я знаю? Где-то сзади матерился… Надеюсь, ты не собираешься выходить на Красный проспект, Карнаш?
– А это мы посмотрим, как сложится чрезвычайная ситуация…
И снова гром среди тусклого неба! Взревел мотор, и уже освоенное пространство осветили мощные фары! Разразились крики! Я похолодел – похоже, наблюдатели что-то выявили, а «дежурная смена» решила проверить. Обнимая автомат, я полез на склон. Ольга сопела рядом, пристраивая арбалет в выемку камня. Но заметили не нас! Со стороны бесформенной махины под названием «Мегас», испуская стрелы электрического света, приближалось проходимое транспортное средство. «Проходимец» ловко вилял между глыбами земли и бетона – часть полос для движения была расчищена. Он уже въехал на кольцо, стремительно приближался, испуская вопли и рев мотора. Люди на крыше ворочали прожектор, что-то выискивая в бетонно-земляной каше. Включился аппарат рассеянного света на крыше торгового центра, и всю площадь окутало желтоватое мерцание.
– Вот он, попался, гад!!! – завизжал фальцетом бандюган, прыгая с подножки увешанного «прибамбасами» пикапа. Этот индивидуум явно поспешил – машина еще не снизила скорость, и торопыга покатился по обломкам под дружный гогот товарищей по оружию. Я похолодел – в пучке направленного света мелькала низкорослая фигурка в лохмотьях! Кузьма! Вот так не повезло! И на старуху бывает проруха – любой мог оказаться на его месте… Он метался то влево, то вправо, но везде его находил всевидящий глаз. Закрытый пикап сменил направление, взгромоздился на бывшую клумбу, запрыгал по бездорожью. Дальше ехать было невозможно: водитель врезал по тормозам. Распахивались дверцы, повалила колоритная толпа. Кузьма помчался к завалившемуся с высоты блоку эстакады – из него, как колючки из ежа, торчали прутья арматуры. Он мог бы взобраться по ним, как по лестнице. И уже полез, демонстрируя обезьяньи навыки, как пролаял пулемет, пули шибанули по бетону над головой мальчишки, он со страху оборвался, пропорол бок о торчащий прут. Он катался по земле, держась за пострадавший участок кожи, визжал, как поросенок. Удрать он уже не мог, на пацана навалилась толпа, его схватили за шиворот, поволокли обратно к машине, осыпая пинками и затрещинами. Он вырывался, как негритенок из лап Мойдодыра, но его держали крепко.
Мы с ужасом смотрели на этот беспредел. Стрелять опасно – зацепим парня. А этих ублюдков было рыл восемь. Они гоготали во все вороньи глотки, сочно матерились, затем выстроились в круг и принялись играть Кузьмой в волейбол! Он летал закрученным мясом от одной рожи к другой, выл, обливаясь слезами. А игроки буквально тащились от того, что происходило.
– Попался, шмакодявка вонючая! Думал, долго от нас будешь бегать?! – хрипло хохотала фигуристая блондинка в облегающих одеждах, назойливо напоминающих костюм аквалангиста. Сплошная синтетика, никакого хлопка. Она смотрелась в компании инородным пятном, была относительно опрятна и явно числилась одной из «боевых амазонок» Сильвиуса. Блондинка приняла пас, но «мяч» для хрупких женских рук оказался тяжел, она перехватила Кузьму за шиворот и пинком отправила коллеге напротив. С остальными все ясно – отборные маргиналы, коих в наше время пруд пруди. Похоже, нетрезвые, одетые добротно, хотя и аляповато. Карнавал, ей-богу. У одного накидка по типу мушкетерской – и свастика с обеих сторон. У другого волосы залиты лаком, физиономия в цветочных разводах – явное подтверждение, что не все, что накрашено – женщина. Третий – в бахроме, четвертый – в перьях, пятый – весь такой фактурный, в камуфляже, увенчанном «закрылками», у шестого медвежий череп на башке – видимо, любитель посещать краеведческие музеи. Не банда, а пьяное сообщество любителей самовыражаться.
– Ладно, хватит с него! – проорал «медведь», когда окончательно погрустневший мальчишка оказался у него в лапах. – В машину, доставим к Сильвиусу! Потеха продолжается, господа!
– Хайль Сильвиус!!! – пьяными голосами взревела толпа, а меня посетила назойливая мысль, что я прибыл на какое-то выездное представление сумасшедшего дома. Чудо в перьях с дочиста выбритой головой запрыгнуло на подножку, проорало что-то птичье. «Медведь» швырнул ему Кузьму. Тот прочертил дугу, болтая ногами, повалился под мощные колеса – «пернатый» не успел схватить, потерял равновесие и тоже рухнул вниз. Отвязанный гогот огласил площадь. Совместными усилиями мальчишку загрузили в закрытый кузов, туда же запрыгнули еще несколько, остальные принялись рассаживаться в салоне.
– Дьявол… – скрипнула зубами Ольга. – Вот скажи, Карнаш, кто нам этот шпендик?
– Никто, – вздохнул я. – То есть абсолютно никто. Час назад мы о нем не знали, он нас чуть не обобрал, а его история… да у каждого выжившего за душой ворох подобных историй. Не вижу никакого резона вытаскивать его из дерьма.
– Вот и я не вижу…
Мы сокрушенно вздохнули, и когда водитель завел простуженный мотор, выкатились из канавы и бесшумно, перепрыгивая через препятствия, устремились к машине. Началась песня. Наблюдатели на крыше не успели среагировать – они решили, что все уже кончилось. Мы бежали, низко пригнувшись, и только у самой подножки встали в полный рост. Я ударил прикладом в стекло по правому борту. Не очень сильно, вроде как постучал. Машина не успела сорваться с места – она и не могла сорваться, выезд только задним ходом. К заднему стеклу прилипла удивленная физиономия, коронованная медведем. Я ударил вторично – со всей дури! Казенник вынес стекло, разбил физиономию, осколки стекол брызнули в глаза. Бандит заорал, распахнулась дверца, он вывалился наружу. Я ударил в третий раз. Нормальный медицинский диагноз: перелом нижней челюсти. Ослепший индивид уже не был бойцом. Я ударил очередью по диагонали в открытый салон, чтобы достать водителя – мало ли что у него на уме. Кажется, достал. А вурдалаки с воем уже лезли из машины! Они беспорядочно палили – в стекла, в потолок. Рычал двигатель, гремели выстрелы. Пропела тетива, хрюкнул пронзенный. Распахнулась передняя дверь, вылез «мушкетер» с вытаращенными глазами. Я пнул по двери, вырастая снизу, ее отбросило еще дальше. «Мушкетер» вцепился в нее, чтобы не упасть. Я ударил носком сапога, оттолкнувшись ладонями от земли (жалко, автомат пришлось оставить) – попал в подмышку, с хрустом выломав сустав. Он с воплем перелетел через меня, брякнулся, и я, почти не глядя, вонзил ему подошву в горло. Обладатель бахромы получил ножом в живот, прохрипев с кавказским акцентом:
– Вах, шайтан…
Его вытолкнул накрашенный, принялся пристраивать автомат. Я куда-то покатился, прихватив по дороге свой «Вал», успел заметить, как Ольга с обратной стороны влепила стрелу в шею «пернатому». Двое выпали из кузова, еще один из салона, но большого численного преимущества у них уже не было. В ближнем бою автомат был не актуален, я бился кулаками, ногами, не давая им возможности применить оружие. Свалился замертво накрашенный с разбитым кадыком. Другой, уловив бесперспективность борьбы, пустился наутек. Третий пристроился за ним. Ольга провела ему подножку, а когда он рухнул, так заехала ногой в промежность, что у бедолаги что-то лопнуло, и новоявленный евнух потерял сознание. В такие мгновения всегда представляешь – а вот если бы тебя…
– Ты прям как курица… – прохрипел я, добивая ногой «медведя», тянувшего ко мне беспокойные руки. – Снесла ему яйцо…
Мы закончили опять же, как в хорошем сексе – одновременно. Но нет, сюрприз! Не успел я распахнуть дверцу кузова, как оттуда мне на шею прыгнула белокурая бестия, визжащая так, будто она приличная, и ее насилуют! Она чуть не впилась мне в горло зубами! Я врезал ей по ливеру, она отвалилась, как кокос от пальмы, но достала меня ногой, которую я, впрочем, перехватил, вывернул. Она стала извиваться, тогда я натужился, стал ее раскручивать за ногу, поволок, оторвал от земли… Впрочем, долго она не летала, треснулась белокурой башкой о бампер. Терпеть не могу убивать женщин. Даже таких. Но не танец же свадебный с ними танцевать?
Я распахнул дверцу кузова. Там никого не было. А где же Кузьма?!
– Бракодел! – взревела Ольга за спиной. – Посмотри, как ты ее убил!
На всякий случай я втянул голову в плечи и подался во фланг. Да, прикончил блондинку я плохо. Она стояла на коленях, уже приподнималась, чтобы броситься. В кулачке поблескивал нож, все лицо было залито кровью, белоснежный оскал превращался в кровавый. Есть еще женщины в русских селениях! Не успел я сделать что-то уместное, как с возмущенным кудахтаньем подскочила Ольга, запрыгнула ей на шею, сдавила горло внутренними частями бедер. Обе повалились, но не распались. Ольга давила, придавая лицу участницы преступного сообщества окончательно непривлекательный цвет. Что-то хрустнуло – видимо, так и нужно: до щелчка…
– Спасибо, моя госпожа… – просипел я, помогая Ольге подняться. – Стесняюсь спросить, а ты чем ее только что убила?
– Неважно, – отрезала она, сверкая глазами. – Тем, что ты никогда не увидишь.
«Да мне и не надо, – подумал я. – Что там такого, чего нет у Маринки?»
Я кинулся к кузову. Ах, да, я там уже смотрел, Кузьмы в кузове не было!
– Снимите меня… – послышался сдавленный стон. Я завертелся, как волчок, метнулся за бампер пикапа… и чуть не лопнул от хохота. Ошалевший Кузьма улизнул из кузова, когда его покинула последняя блондинка. С соображением было туго, он снова метнулся к той самой стене, откуда уже падал, начал карабкаться, сорвался и теперь болтался на штыре арматуры, который крепко схватил его за шиворот!
– Снимите меня… – болтал он ногами и синел, как слива. – Снимите скорее, что тут смешного?
– Улыбайся, тебя снимают… – я схватил его за ноги, подбросил, он отцепился от крюка, поболтал конечностями, но в итоге свалился мне в руки.
– Ну, ни хрена себе… – бормотал он, как заевшая пластинка. – Ну, ни хрена себе попал в переплет… Слушайте, я точно живой?
Решали секунды. Площадь находилась в освещенной зоне, и на крыше ТЦ уже покрикивали люди. Считаные секунды, и начнут стрелять. Но слишком далеко, чтобы это представляло опасность. Разве что подтянут гвардейский реактивный миномет… Рядом с нами стояла относительно неповрежденная машина с распахнутыми дверьми! Боже, как давно я не был за рулем…
– У нас машина, – как бы просто так заметила Ольга, с интересом поглядывая на меня.
– Вижу, – бросил я. – Это приятный бонус. Садись за руль.
– Я? – изумилась Ольга.
– Нет, Господь Всесильный и Всевидящий! – взорвался я. – Ты же умела когда-то ездить, разве нет? – Я схватил за шиворот уходящего штопором в землю Кузьму, поволок его в салон, зашвырнул на заднее сиденье. Кинулся в обход капота – на помощь Ольге, она тащила из машины мертвого водителя с вытатуированным черепом на щеке. Я выдрал его из-за баранки одним рывком, завертелся – а где у нас, кстати, Молчун? Почему помалкивает? Послышалось робкое тявканье: мол, не меня ли ищешь, хозяин? Облезлый ретривер со смиренным видом сидел на бетонной краюхе и как-то стеснительно на нас поглядывал. Ну, конечно, мы не лезем в крутые разборки двуногих! Нам бы хлеба и зрелищ!
– Насмотрелись, ваше величество? – язвительно поинтересовался я. И гаркнул так, что он в страхе свалился с краюхи. – А ну пшел в машину, дармоед!!!

Ночка выдалась на славу. В машине воняло, как в курятнике. Обшивка сидений выдрана с мясом, измазана чем-то жирным, все скрипело, трещало, ходило ходуном. Я не зря посадил Ольгу за руль – чувствовал, что неприятности зреют. Она со священным трепетом манипулировала рулем и рычагами, бормотала, что уже двенадцать лет ни на чем не ездила, что здесь чудовищные люфты, а подержанный карликовый «Витц», что она купила за копейки в 2016-м, и этот танк – это две огромные разницы! Машина рывками сдавала назад, а я полез в открытый люк, где было оборудовано гнездо для станкового пулемета. Я точно определил эту штуку на звук – крупнокалиберный ручной пулемет «КОРД» калибра 12,7 с ленточным питанием. Он стоял на сошках и был прикручен к поворотной турели, что позволяло вести огонь практически на сто восемьдесят градусов. Лента на пятьдесят бронезажигательных патронов была практически полной – отстреляли лишь несколько очередей. Как вовремя, черт возьми! Ольга еще выбиралась задним ходом из нагромождений цемента и бетона, а нам наперерез от торгового центра уже неслось быстроходное средство передвижения! Судя по воплям и вспышкам автоматных очередей, туда загрузился целый взвод.
– Не успеем… – бормотала Ольга, судорожно дергая баранку. – Ох, не успеем…
А я уже разворачивал «эргономичную» конструкцию, припал к прицелу. Не сказать, что я был спокоен, как удав. Атакующие грохотали, как целый полк. Пули стучали по бронированному корпусу. А эти лихачи, которых мы переделали, даже элементарным бронещитком не озаботились! Враги неслись, подпрыгивая на препятствиях, слава Богу, что не стреляли крупным калибром, возможно, хотели сберечь свою машину! Я открыл огонь, и как только начал, адреналин хлынул в кровь, взыграла душа, и боевой азарт пересилил чувство страха. Понятно, почему маргиналы всех мастей сбиваются в банды. Для них это жизнь! Это то, ради чего можно существовать даже в этом поганейшим из миров! Я бил короткими очередями по два, по три патрона, а когда расстояние между машинами стало критическим, надавил на гашетку и удерживал ее, пока не опорожнил две трети ленты. Я, кажется, попал – слетали с подножек подстреленные бандиты, развалилась крышка капота, и оттуда вырвалось пламя! Но транспортное средство оставалось на ходу, водитель яростно вертел баранку. И вот машина – какой-то несуразный фургон с приваренными подножками и перилами для «пехоты» – перед самым носом ушла в сторону, стала прыгать по обломкам бетона. Кататься любите?! Так катитесь отсюда к чертовой матери! Шофер прикладывал старания, чтобы справиться с управлением. Но уже шел юзом, а я развернул пулемет, едва не скрутив себе позвоночник, и продолжал стрелять. Он так идеально подставился! Я пропорол ему весь левый бок, добрался до бензобака. И тот полыхнул, когда я выпустил последний патрон! Пламя охватило виляющую машину, облизывало стенки кузова, с которого продолжала сыпаться живописная публика, прогремел оглушительный взрыв…
Дальше я не смотрел. Рухнул вниз – на выдранную из обивки пружину. Взвыл, едва не пропоров застарелую кисту в районе копчика. «Операция по спасению» проходила на редкость энергично. В салоне царил сумасшедший бедлам. На заднем сиденье лаял ошалевший от грохота Кузьма, пищал Молчун (или наоборот). Ругалась Ольга, размашисто вертя баранку – выражалась она, в принципе, культурно, но отдельные словечки проскакивали.
– Спокойствие, дорогие мои, спокойствие, – бормотал я. – Враги уже мертвы, как рок-н-ролл, а мы еще нет.
– Да как же мы не мертвы?! – кричала Ольга. – Ты оглох?!
Из разбитых окон доносился раздражающий свист. Он делался громче, еще больше раздражал. Рвануло так, что заложило уши – метрах в двадцати левее! Автомобиль подбросило. Вот так дела! Пусть не гвардейскую «Катюшу», но обычный противопехотный миномет бандиты все же подтащили.
– Все живы?! – заорал я.
Судя по лаю и воплям на галерке, страдания носили исключительно моральный характер. Что-то долго Ольга выбиралась задним ходом из клумбы. Но вроде справилась, хрустела рычагами. Машина подалась вперед, огибая препятствия – по касательной, к зданию автовокзала. Молодец, сообразила – под защитой этих глыб нас уже не сможет накрыть миномет. Но снова машину тряхнуло – прогремело за спиной – задние колеса оторвались от земли, шмякнулись обратно, и мы поняли, что чувствуют космонавты (вернее, чувствовали). Ольга подпрыгнула, выпустила руль. Я ахнул, мы летели на бетонную глыбу, схватился за баранку, усыпанную какими-то приятными на ощупь выпуклостями. Уже позднее я разглядел, что это были человеческие зубы, посаженные на суперклей. Машина ушла от столкновения, Ольга с ревнивой злостью отобрала у меня руль.
– Отдай, я сама…
Подъем по Красному проспекту от автовокзала был, в принципе, очищен! Где-то зияли трещины и разломы, где-то валялись куски асфальта, но, лавируя, вполне можно было проехать. Я оглянулся – на Южную площадь высыпали люди, стреляли вдогонку из автоматического оружия. Но в погоню на своих быстроногих «броневиках» не бросались. Почему? Об этом стоило призадуматься. Пули выли где-то в стороне, Ольга рывками утапливала газ, швыряя машину то влево, то вправо. Мы въезжали в исторический центр Новосибирска. Правда, выглядел он сегодня не очень…
– Сворачивай на Советскую, – спохватился я. – Поедем параллельно. Нечего нам делать в этом чистилище…
Она энергично закрутила баранку, пикап подался влево… и резко встал. Мы чуть не вышли через лобовое стекло! Вместо разрыва в бульваре зияла огромная приглашающая трещина шириной четыре метра! Пот хлынул градом, мы едва не клюнули в нее носом!
– Ты уверен, что это то, что нам сейчас надо? – икнув, с ехидцей осведомилась Ольга.
– Не совсем… Дьявол! Ладно, давай обратно на проспект. Пропадать – так пропадать…
И снова утомительные маневры взад-вперед. Мы обзаводились свежими вмятинами, отвалился задний бампер. Но мы теперь катили по проспекту, выезжали на площадь Свердлова, окутанную серой дымкой. За спиной уже не стреляли, никто нас не преследовал.
– Не могу больше… – срывающимся шепотом пробормотала Ольга, сдавая вправо, где в отдельных местах сохранилась обочина. Встала, оставив включенным двигатель, но погасила фары. Откинулась всей массой и что-то мучительно простонала. Я нащупал автомат, опасливо огляделся. Это был какой-то новый уровень, ощущение попадания в очередную виртуальную реальность. Вроде всё, как всегда, только тягостнее, страшнее. И оттого, что здесь царила тишина, веселее не делалось. В окружающих нас руинах практически не угадывались контуры прежних зданий. А ведь все, что здесь было, – сплошь архитектурные шедевры. За спиной – «стоквартирный дом» Андрея Дмитриевича Крячкова, памятник архитектуры федерального значения, удостоенный диплома первой степени на международной выставке искусств в Париже в 1937 году. Рядом – здание крайисполкома того же автора – областное правительство, напротив через дорогу – художественный музей, величественное здание «Запсибзолото». Сплошная классика, приятные линии, монументальность форм. Куда подевалось это величие? Порывы ветра гуляли по проспекту, гоняли мусор, вздымали пыль. Завершив осмотр, я повернулся, критически обозрел свое войско. Усмехнулся – ну точно золотая рота на «Антилопе Гну». Ольга сжалась в упругий комочек, помалкивала, делала вид, что на меня не смотрит, хотя только тем и занималась. Не феминистка, с облегчением подумал я. Самомнения куча, а гложет мысль о сильном мужском плече. Способна на многое, но «запас хода» ограничен. Молчун забавно сидел на заднем сиденье – растопырил лапы, прижался боком к спинке, шумно дышал, высунув язык. Пацан безудержно икал, но это не мешало ему хрустеть упаковкой, забрасывать что-то в рот и жадно жевать.
– Хай, дворяне, – как можно вежливее сказал я. – Все живы, все полны сил и готовы пройти до конца этот тернистый путь. Кузьма, ты что жуешь?
– К-конфеты, – заикаясь, сказал пацан. – Л-леденцы в шоколаде.
– Где купил? – удивился я.
– А к-когда из к-кузова сваливал… т-там жжж-мур лежал, а из к-кармана торчало что-то, н-ну я и прибрал п-по ходу.
– Молодец, не растерялся, – усмехнулся я. – Привычка свыше нам дана. Инстинкт что-то слямзить работает даже на смертном одре. Жри уж, шкет, да смотри, зубы не обломай.
– Мы в полном дерьме, Карнаш, – убитым голосом сообщила Ольга. – Это по поводу тернистого пути. Здесь негде свернуть на параллельные улицы, все проезды и переулки завалены. Проехать можно только по Красному проспекту. Догадайся, как долго мы по нему будем ехать?
– Да уж, центральный проспект… – вздохнул я. – Можем, кстати, бросить машину и отправиться пешком. Имеется мнение, что в этой машине мы несколько заметны.
– С таким-то обозом? – покосилась за спину Ольга. – Нет уж, благодарю покорно, лучше на машине. Глядишь, куда-нибудь прорвемся. Будет, кстати, здорово, если ты перезарядишь пулемет.
– Нечем, – вздохнул я. – Парни торопились, не успели загрузить боеприпасы. Не на войну же ехали – шпендика ловить.
– Ну, пипец…
– Ох, связался я с вами, – сокрушенно прочавкал малец. – Кабы знал, что все так хреново будет, сидел бы себе, рыбку удил…
– Спасибо, что поблагодарил за спасение, – усмехнулся я. Похоже, пацан начинал отмерзать и неплохо себя чувствовал.
– Да ладно, дяденька, – смутился Кузьма. – Сочтемся еще, чё ты наезжаешь?
– Слушай, – разозлился я, – хватит уже называть меня дяденькой, а эту леди… неопределенного возраста – тетенькой. Зови меня дядя Леш… нет, лучше дядя Карнаш, а эту тетеньку – тетя Оля. Уяснил?
– Не, – помотал шапкой Кузьма, – только больше запутался.
Ольга проглотила «леди неопределенного возраста», перевела рычаг передачи и медленно тронула машину вдоль по проспекту. Представляю, сколько мужества ей для этого потребовалось. Я приготовил автомат, вставил новый магазин, положил поближе обе оставшиеся гранаты. Спорное решение, ну, ладно, проедем хоть какой-то отрезок пути. Страшно гулять пешком по неблагополучному району… Я вскинул ствол, когда в развалинах филармонии по правую руку что-то зашевелилось и переползло. Это существо боялось нас так же, как мы его… Черная кошка перебежала дорогу, волоча что-то в зубах. Видимо, крыса, а не кошка, судя по полуметровому хвосту, похожему на бикфордов шнур…
– Запах здесь какой-то… – настороженно поводила носом Ольга. Она вцепилась в баранку, напряженно смотрела на дорогу, заблаговременно объезжала препятствия. – Ты чувствуешь, Карнаш? Как у тебя с Таблицей Менделеева?
– Да уж, не цветущий сад… – я тоже стал внюхиваться. – Мне кажется, это сера.
– Прекрасно, запах преисподней… Полагаешь, мы на верном пути?
Я нервно озирался. Первое правило проводника – никогда не отдаляйся от люка канализационного колодца. А отдалился – будь добр, держи в памяти его координаты. Где тут люки? Если что-то случится, мы можем теоретически добежать… Это был не просто мимолетный серный дух – тяжелая полноценная вонь вставала над центром города, забивала нос и навевала неизбежную тошноту. Сгущался дым над головой, седые завихрения расползались по верхушкам развалин. Перестал чавкать Кузьма, как-то прерывисто вздохнул. Очень тонко и протяжно заскулил пес. По-видимому, мы въезжали в такую местность, где отказывались появляться даже головорезы Сильвиуса…
В слепых оконных глазницах покачивались белесые призрачные силуэты. Я всмотрелся. Определенно это были не привидения. Но и живыми этих существ можно было назвать с натяжкой. Они стояли в окнах бывшего здания типографии, просто смотрели, привлеченные светом. Мы проезжали мимо них – они были совсем рядом, практически в каждом окне! Безжизненные, закутанные в хламиды. Открытые участки кожи покрывали струпья, гнойные коросты. Чернели провалы глаз, пузырились волдыри… Я невольно затаил дыхание, уж лучше в этом месте вдыхать через раз. Прикоснись к человеку такое существо, дыхни на него – и несчастный обречен…
Они безучастно смотрели на нас, не совершая ничего предосудительного, но от этого становилось еще хуже. Заторможенные, безволосые, лишенные половых признаков. Я слышал о таких существах. Однажды даже столкнулся с чем-то подобным в Акатуйском микрорайоне, но предпочел не углублять знакомство. Этих бедолаг называли навозниками. Эпидемии в наше время вспыхивали разные, инфекциям было несть числа. Не все они будоражили «ген ярости», развивали челюстные кости и вызывали неистребимое чувство голода. Были и такие, что действовали наоборот. Заразившиеся люди покидали колонии (если их не успевали убить), сбивались в коллективы «единомышленников» – работали новообретенные стадные инстинкты, а иногда заражались целые колонии – поскольку с профилактикой инфекционных заболеваний в наше время было не очень. Они влачили растительную жизнь, они все видели, но у них был атрофирован слух, атрофирована речь. Их жизнь напоминала однообразный сон, а организм был устроен так, что обходился минимальным количеством пищи, пожирая в голодный час самого себя. Тела гнили, высыхали, отмирали орган за органом. Но на место выбывших приходили другие. Их никто не ел – ни зомби, ни мутировавшие животные, от них держались подальше ВСЕ. Только бандиты иногда постреливали в качестве развлечения – с безопасного расстояния. При чем тут серный запах, исходящий от этих существ, – оставалось загадкой.
– Нет, это невыносимо… – Ольга утопила газ, и пикап побежал веселее. Промелькнуло странное архитектурное сооружение на примыкающей Коммунистической улице. В былые годы эту «рогатую» высотку с рослыми башенками на макушке как только не называли – и «Бэтмен», и «Штепсель», и «Привет братве». Но все сходились во мнении, что данный конструктивистский ляп – не что иное, как архитектурное преступление, и его создателей нужно посадить на электрический стул. Со временем люди привыкли, высотка примелькалась и стала одним из символов города контрастов. Даже разрушиться это чудо не могло по-человечески! В то время как прочие здания осыпались, складывались вполне «естественным» образом, от этого отвалилась ровно половина. Причем по вертикали. Получился небоскреб в разрезе, в котором хорошо просматривались просторные комнаты, ванны-джакузи, лестничные марши двухуровневых жилищ, предметы интерьера – и прочие атрибуты благополучной жизни.
На следующем перекрестке запах серы начал развеиваться, и мы вздохнули с облегчением. Пикап неуклонно подбирался к сердцу города. Вздыбленный бульвар посреди проспекта служил ярко выраженной разделительной линией. Я уже плохо помнил, что здесь находилось – кажется, кинотеатр имени Маяковского, германское консульство, показались развалины часовни «на Красном». Груда стекол, занесенных пылью, на месте еще одного сомнительного сооружения, возведенного в форме бутона. Сердце бешено стучало – за монументальным зданием мэрии, наполовину просевшим в землю, открывалась центральная площадь Ленина со знаменитым Оперным театром – действительным и неоспоримым символом мегаполиса…
– Давай же, девочка… – напрягся я. – Подкинь дровишек, проскочим эту хренову площадь, а дальше будет легче…
Как бы не так! Напротив мэрии и центрального Первомайского сквера имелся узкий проезд. Мы сунулись туда – больше некуда. Ольга вскричала, резко ударила по тормозам! Возможно, это был не шлагбаум, но что-то тяжелое, похожее на стальную плиту. С душераздирающим скрежетом оно выкатилось откуда-то справа – то ли на роликах, то ли по направляющим – и наглухо перекрыло дорогу! Я схватился за автомат, заорал, чтобы все пригнули головы. Ольга включила заднюю передачу – но уже за спиной что-то подпрыгивало, гремело, закрывало проезд! Мы оказались в западне! Безумный страх, паника, отчаяние – разве ради этого мы прошли через столько препятствий?!
– Эй, сзади, а ну, полезайте под сиденья… – зашипел я. – И чтобы ни слуху ни духу…
Смертельно побледнела Ольга, скукожилось, обострилось ее лицо. Я вертел стволом во все стороны, но ничего не происходило! По кому вести огонь? Где вы, упыри?! Это было что-то новенькое – опасность, как правило, обозначает себя сразу.
– Не стреляй, – прошептала Ольга. – Может, и обойдется. Мы в ловушке, от твоей стрельбы ничего не изменится. Хотели бы нас убить – давно бы убили…
Она была права. Похоже, к нам присматривались – мол, кто этот сумасшедший, что носится по гиблому району на машине старины Сильвиуса? Я опустил автомат, перевел дыхание. Ладно, с неприятностями будем бороться по мере их поступления…
И тут они начали проявляться из дымки – эти неприятности. На вид вполне двуногие, не бродяги, с автоматами Калашникова наперевес. Несколько фигур прочертились по курсу, двое приблизились сзади, зашевелились «обрамления» бетонных блоков по флангам. «Проверка ГИБДД?» – мелькнула мысль.
Ни о каком сопротивлении речи, понятно, не было. Одно неловкое движение, и мы – объекты желания. Но те, что нас окружили, пока не проявляли враждебных намерений. Они обходили машину, разглядывали ее, вполголоса переговаривались. В разбитое окно заглянула широкая, как блин, физиономия в обрамлении окладистой бороды. Похмыкала, с любопытством воззрилась на Ольгу, руки у которой лежали на руле. Объявилась мясистая конечность, без нажима отобрала у меня автомат. Расступились тени, окружившие машину, объявились еще двое, закутанные в длинные одежды – судя по всему, большие начальники. Их лица закрывали остроконечные капюшоны. Тот, что повыше, склонился над моим окном, объявил вкрадчивым бархатистым голосом:
– Приветствую вас, о, возлюбленные Господа нашего Иисуса Христа.
«Ни хрена себе, – подумал я. – Интересно, Господь в курсе, что его нет?»
– Пусть мир Его наполнит наши сердца… – нестройным хором, как роботы, забубнили бородатые и какие-то благообразные автоматчики. – Обновимся же в вере, дабы Он благословил нас, исцелил нас, освободил нас, излил свой елей на нашу душу…
Не спал ли я?
Вспыхнули фонари, и я сообразил, кого они мне напоминают. Банду порядком одичавших, но, в целом, чистоплотных Санта-Клаусов.
– Будем славить Его, аминь, – на всякий случай пробормотал я, уразумев, что эту странную публику лучше не злить.
– О, воистину, странник, – обрадовался тип в балахоне. – Церковь Христиан Веры Евангельской рада приветствовать тебя и твою спутницу на территории своего прихода. С прибытием, дети мои.
Я искоса глянул по сторонам. «Прихожане» не опускали автоматы и ухмылялись отнюдь не с радушием и благосклонностью. Ширине их плеч мог бы позавидовать боксер-тяжеловес. Чем они тут занимаются? Основами православной физкультуры?
– Послушайте, уважаемый, – справившись с изумлением, начал я, – мы всячески извиняемся, что без верительных грамот вторглись на вашу территорию, но так уж вышло – в этом не наша вина. За нами гнались, и Господь отвел от нас угрозу… Мы мирные люди, не желаем никому зла. Не будете ли вы так любезны пропустить нас, и мы, разумеется, в нашей утренней молитве, вознося к Иисусу руки, помянем вас добрым словом…
Я нес какую-то муть, сообразив, что мы угодили в лоно воинствующей секты, имеющей опосредованное отношение к христианству. Возможно, вера помогала им выжить, а хитроумному руководству – пользоваться непререкаемым авторитетом и прикрываться своим пастырством, как щитом.
– С нашей стороны, дорогие братья во Христе, было бы неприлично отправить вас во мраки ада, предварительно не накормив и не предоставив кров, – елейным голосом произнес тип, возможно, в прошлом имевший небольшой церковный сан. – Мы будем счастливы принять вас в нашей смиренной обители, выслушать ваши занимательные истории о местах, которые вы посетили… Выходите из машины, брат и сестра, выходите, мы вас не съедим…
Я перехватил напряженный взгляд Ольги. Похоже, она всё уже поняла. Позиция аховая, шансов ноль, оказать сопротивление – лишь ускорить логичный конец. Выбираясь из машины, я почувствовал, как уверенная рука забралась в мой подсумок, изъяла две последние гранаты. Две другие руки обхлопали сзади и спереди, конфисковали нож, другой, третий. Ольга полезла через коробку передач – я подал ей руку. Ей не хотелось выбираться из машины со своей стороны. И ее подвергли бестактному обыску, она стерпела, промолчала.
– Хороший обогреватель, хороший… – гаденько мурчал под нос проводящий обыск бородач. – Вы позволите, сестра, чуть позднее познакомиться с вами поглубже?
– Фрол, исчезни, – резко бросил тип в балахоне, и «прихожанин» отступил, сделался нерезким в дымке. Две фигуры опять зависли над душой. Тот, что высокий, стащил с головы балахон. Это был статный, плотный мужчина лет пятидесяти с длинными сальными волосами, ниспадающими на плечи. Во взгляде его, помимо ехидства, не было ничего пугающего.
– Отец Климентий, дети мои, – вежливо представился он. – Пастырь заблудших душ и в некотором роде руководитель местной церковной общины. А также доктор богословских наук. Расслабьтесь, люди божьи, отриньте страх, у нас совсем не страшно… О, как интересно, дети мои, – уставился священник с ироничным интересом на нашу машину. – У вас замечательное средство для передвижения. Сдается мне, что нечто подобное, если даже не то же самое, я видел в автопарке достопочтенного господина Сильвиуса, с которым мы имеем досадные разногласия по некоторым теологическим аспектам… Не возражаете, если мы… – Священник манерно замялся. – Ну, вы понимаете, господа. В качестве, так сказать, добровольного вспоможения…
– Вера разрешает вам грабить, святой отец?
– А также обогащаться всеми доступными способами, – расплылся в добродушной улыбке отец Климентий. – Ведь как сказано в нашем учении? Истинный христианин обязательно должен преуспевать, процветать в своей земной жизни. Это рассматривается как подтверждение его спасения, как свидетельство того, что он овладел законами, действующими в духовном мире, и теперь может требовать от Господа все, что пожелает. А также получить то, что требует. – Глаза священника плутовато заблестели. – Ведь Господь не имеет права отказать человеку, имеющему твердую веру и уверенному в своем спасении, верно? А вот вы, дети мои, можете сказать: «Да, я спасен. Да, я безгрешен»?
– Боюсь, что нет, отец Климентий, – угрюмо буркнул я. – Никогда нам не очиститься от греха и не спастись.
Бесцеремонный бородач уже усаживался в нашу машину. Поскрипывая, отползал задний «батопорт», завидный трофей стал протискиваться в образовавшуюся щель.
– Да умножатся ваши вклады в небесный банк, дети мои, – пафосно прокомментировал «доктор богословских наук». – Отдай сегодня копейку, а завтра Господь одарит тебя всеми щедротами материальных благ. Главное, не жадничать и не терять веры. На чем еще держится этот мир, как не на вере в единственного Спасителя и благодетеля нашего?
«Этот мир держится на скотче», – уныло подумал я.
– Ладно, Климентий, кончай растекаться, как Лев Толстой, – проворчал его невысокий спутник и тоже стащил с головы капюшон. Я не поверил своим глазам. Я узнал этого человека сразу, как только он обнажил голову. Он практически не изменился! Разве что ростом укоротился, заметно усох, обострились скулы и надбровные дуги, кожа обрела серо-стальной цвет. Глаза смотрели не моргая – маленькие, запрятанные в кожные складки. Как и раньше, они не являлись «формообразующим» элементом лица. Мэр нашего суетливого города Виктор Филимонович Городовой! Неизменный персонаж местных теленовостей, интернет-порталов, активный политик, имеющий по каждому вопросу собственное мнение, фигурант нескольких «локальных» скандалов, никак не повлиявших на его карьеру. В 2016-м он был уже немолод, готовился разменять пенсионный возраст. А сейчас ему было за семьдесят, но смотрелся он бодрячком.
– Виктор Филимонович? – растерянно пробормотал я. – Надо же, вот уж никак не ожидал вас еще раз увидеть в этом городе…
– Это мой город, молодой человек, – сухо усмехнулся мэр. – И окончательно умрет он только вместе со мной. Однако приятно, что вы меня узнали. Значит, жива еще память народная. И продолжаю работать, как видите, на прежнем месте, в прежней должности. – Он небрежно мотнул головой на потерявшее половину этажей, но по-прежнему монументальное здание мэрии. – Стою на страже, как вы уже поняли, в самом центре города. Ужасно, конечно, то, что произошло с миром и с нашим городом в частности, но нет худа без добра. – Мэр хищно засмеялся, пронзительные глазки вцепились в меня, и холодок заструился по одеревеневшему хребту. Он и нынче неплохо себя чувствовал, а катаклизм лишь высвободил организаторские способности и кое-что еще, не дававшее ему развернуться в цивилизованном мире…
– А как понимать?.. – Я растерянно уставился на многозначительно помалкивающего отца Климентия. И прикусил язык. Чего тут непонятного? Тандем. Дуумвират. Каждый вносит что-то свое, а вместе они – сила. Нечто подобное в политической жизни России уже было. Впрочем, сила тогда имелась лишь у одного. Но бог с ними, это давно проехали. Отец Климентий – идеология и карательный механизм, Виктор Филимонович – управление. Похоже, у этих людей хорошо укрепленная и охраняемая территория, а также хлебное место. Отсекаются все происки со стороны. Сюда не забредают дикие животные, зараженные и навозники – а если забредают, то ничем хорошим для них это не кончается. И чего им сегодня не спится? Весть о приближении загадочного автомобиля пришла с упреждением, заинтересовала высшие должностные лица?
– Ладно, Климентий, будем считать, что рыбалка состоялась, – подобревшим голосом возвестил мэр. – Пусть твои добродетельные христиане отгонят машину в гараж, а с этими двумя мы еще разберемся. Мы у них настойчиво поинтересуемся, какую банду они изволят представлять и с чем связано такое беспрецедентное нахальство с их стороны. Ох, не нравится мне в последнее время активность Сильвиуса – похоже, ему все мало… А девонька-то ничего, да? – Виктор Филимонович с любопытством вытянул худую шейку, поводил носом в опасной близости от бледной мордашки Ольги, которую чуть не вырвало, и хищно оскалился. – Прикажи своим людям, Климентий, не распечатывать раньше времени их «банк спермы» – похоже, эта голуба мне приглянулась, сам разберусь…
Мы не местные! – чуть не взорвался я. – Мы не работаем на Сильвиуса! Куда ты лезешь, старый развратник?! Но отвращение Ольги в этот момент достигло апогея. Она отшатнулась, издав клокочущий звук – и, Боже правый, почему не уследили?! – упругий кулачок сорвался с места, прочертил дугу и вонзился Виктору Филимоновичу под дых! Того отбросило – он был хоть жилист, но худ, и ростом не вышел. Он шмякнулся костлявой задницей о землю, ударился затылком о бетонную плиту, оторопело хлопал глазами. Онемели «прихожане» – им и в голову не могло прийти, что можно надругаться с таким цинизмом над их руководством! Ахнул отец Климентий, выплюнул слово, не принятое в приличных церковных кругах, резко повернулся, схватил Ольгу за шиворот. И тут я совершил еще одну важную и ответственную ошибку. Автоматчики стояли в стороне. Ничто не мешало мне резко повернуться и треснуть отцу Климентия по носу! Он снова ахнул, попятился, хватаясь за пострадавший орган. Я ударил еще раз – левой, для симметрии, удар левой поставлен у меня не хуже, чем правой! Рослого говнюка унесло, как ураганом. Очищайся через страдания, засранец! Я схватил за руку ошеломленную Ольгу – еще бы не удивиться, сама ведет себя, как полная дура, так еще и спутник туда же! Но мы и метра не пробежали, как навалилась толпа разъяренных бородачей, принялась нас мутузить, оттаскивать друг от друга. Я яростно сопротивлялся, заехал кому-то в ухо, кому-то по свинячьему рылу. Кричала Ольга, и ее страдания превращали меня в разбушевавшегося цепного пса! Но врагов было слишком много, и уроки «православной физкультуры» их кое-чему научили. Я не справлялся. Меня схватили за руки, растащили их в разные стороны.
– Не убивать этих псов… – хрипел поднимающийся с колен Виктор Филимонович. – Я кому сказал, не убивать… Фрол, отставить… В кутузку их – и пусть там дожидаются своего мучительного часа…
Последнее, что я запомнил, – как меня прикладом ударили по затылку. Именно прикладом, а не кулаком – уж к тридцати пяти годам я научился отличать удар прикладом от удара человеческой конечностью…

Временами сознание отмечалось в теле – были бледные проблески. Меня волокли под локти – долго, по буеракам и канавам, – а чтобы как-то скрасить монотонность и продолжительность этого занятия, били по почкам и голове. Владения у местных православных «баронов», похоже, обширные – вся непосредственно центральная часть к югу от площади Ленина. В сознании запечатлелись усиленные кирпичами блиндажи, извивы колючей проволоки где-то на периферии – у руин бывшего Купеческого собрания. Меня волокли мимо старого ТЮЗа, от которого остались лишь помпезные античные колонны, мимо сквера Героев революции, мимо уцелевшей скульптурной композиции, олицетворяющей городской герб – двух мутантов-хорьков, отбирающих друг у дружки каравай ржаного хлеба… Монументальный «Дом под строкой» – стереть его с лица земли не смогло даже разрушительное землетрясение – взорванный двор, завалившееся, но относительно целое трехэтажное строение во глубине сибирских руд… Трудно сказать, почему оно уцелело, стихия – дело избирательное. Возможно, пристройка к недоделанному дому выполняла техническое назначение. В «приходе» господ Городового и отца Климентия она исполняла роль острога. Над плоской крышей здания возвышались руины новостройки и скелет строительного крана, переломанный в нескольких местах и улегшийся стрелой на верхотуру.
Полезная привычка – даже в состоянии беспамятства подмечать жизненно важные мелочи…
Меня протащили по крыльцу, втолкнули в узкую клетушку, из клетушки – на крутую и в целом сохранившуюся лестницу. Тащили вверх на третий этаж. Я машинально отмечал исполосованные трещинами стены с отвалившейся штукатуркой, свисающие с потолков сопли. Голый коридор, царили сквозняки. Внизу осталась зарешеченная дежурка с бородатой, осоловевшей от недосыпания мордой за столом. Рядом с мордой возвышался самый настоящий компьютер, от которого тянулись провода! Мне кажется, в наше время это лишнее. Впрочем, можно вести бухгалтерию, играть в игры, печатать здравицы на темы благодати Духа Святого…
Меня втолкнули в помещение посреди коридора – предварительно огрев по макушке и больно ткнув под копчик.
– Отдыхай, сын мой, – зловещим басом пророкотал «Санта-Клаус». – Недолго тебе осталось. Мы будем молиться за твое исцеление.
Я пролетел по воздуху полтора метра, треснулся головой о железные нары, и сознание после вспышки и хлопка приказало долго жить…
Очнулся я спустя какое-то время – возможно, и недолгое, с ужасом ощупал голову, обнаружив в ее строении много нового. Болели свежие шишки, огнем пылали ссадины и гематомы. Память вернулась на прежнее место, и я завыл от безысходности. Принялся метаться по узкому пространству, игнорируя боль в суставах. Крохотная камера с ободранными, некогда окрашенными стенами. Ни одного окна. Дверь наполовину сварена из стальных листов, а верхняя часть – решетка, в прутья которой можно вцепиться и выть от тоски. Источника освещения в камере не было, но в коридоре горела тусклая лампа – она освещала и мою каморку. Стены растрескались, покоробились, при желании их можно было разбить кувалдой. Но не кулаками же! Впрочем, я провел эксперимент, саданув в сердцах по стене. Результата не было, кроме лютой боли в костяшках, известки на физиономии и дополнительной душевной травмы. Я подскочил к двери, потряс ее, припал к решетке. Коридор был пуст – во всяком случае, на пару метров слева и справа. Дальше я не видел, поскольку перископным зрением не обладал. Звать на помощь, видимо, не стоило. «Недолго тебе осталось. Мы будем молиться за твое исцеление». Вероятно, мне осталось даже меньше, чем я думал! Я метнулся к нарам, скрипя зубами от всепоглощающей злости, обхватил их обеими руками, принялся раскачивать и тянуть вверх. Мощная стальная штуковина, сваренная из уголков и увенчанная ложем из прогнивших досок – у меня бы хватило сил, чтобы использовать ее в качестве тарана и пробить решетку…
Но я переоценил свои возможности. Я не мог оторвать эту штуку от пола, а вот растянуть сухожилия и выломать ключицы – пожалуйста. Тюремная шконка была прикручена ржавыми мощными болтами к стальным пластинам, вмурованным в пол. Не зубами же их отвинчивать… Устав от бесполезной работы, я рухнул на холодные нары и принялся ощупывать свои одежды. Всё мое оставалось на мне, но вещи изъяли до последней женской шпильки для волос, которую я таскал с собой уже больше года и никак не мог найти ей применение. Забрали ножи, пистолет, полезный в хозяйстве перочинный ножик, зажигалку, мои любимые не убиваемые часы! Про рюкзак с автоматом можно и не вспоминать…
Я знал, что люди вроде меня долго не живут, всегда был готов к этому важному событию, но только не сегодня! Когда до моей Маринки остается меньше десяти километров! Я снова метался, рвал окаянную железку. Потом припал к стене, прижал к ней ухо. Из соседней камеры доносился замогильный стон, приправленный отрывистым ворчанием. Тембр голоса незнакомый. Я переметнулся к противоположной стене, прижался к ней. И тут какие-то звуки… Стена осыпалась, в ней шатались кирпичи. Я начал расковыривать ее, сдирая ногти. Вывалился кирпич (какое-никакое, а оружие), остальные держались, сколько я ни усердствовал. Я сунул ухо в получившееся отверстие. Звуки сделались отчетливее, я разобрал что-то знакомое – хотя от «объекта» меня отделял еще не один ряд кирпичей. Скрипели и трещали нары в соседней камере, вполголоса выражалась женщина…
– Эй, ты чего ругаешься? – сказал я в дырку.
Нары перестали скрипеть, потом взвыли, когда Ольга подскочила с них. Она недоверчиво ощупывала стену, гадала, не померещился ли ей этот голос.
– Это я, – сказал я. – Не радио, не Христос за стенкой. Чего ругаешься, говорю?
– А что мне делать, Карнаш? – забормотала Ольга. – Аллилуйю петь о свершившейся благодати?
– Но ты же женщина…
Она отрывисто рассмеялась:
– Я практически мертвая женщина. И ты такой же. И не важно, что я огрела по пузу коротышку – нас бы все равно не выпустили. Тебе еще хорошо, Карнаш – тебя просто убьют. А вот меня… – Она помолчала, видно, представила мерцающий в перспективе праздник животного секса. – О, боже, я просто в шоке, у меня дух захватывает… Кстати, Карнаш, – голос ее немного изменился, – что бы ты ни думал про меня, а я оценила, что ты за меня вступился. Спасибо, ты не такой уж эгоист…
Мне показалось, что голос ее дрогнул и она подозрительно шмыгнула носом. Помутнение нашло на меня. Захотелось вдруг, чтобы она оказалась рядом, и я смог взять ее за руку. Просто подержать, погладить, посмотреть без всякой задней мысли в ее глаза…
– Ты чем там занимаешься? – сглотнув, поинтересовался я.
– Чем я занимаюсь? – Она задумалась. – Да разными вещами я тут занимаюсь, такой богатый выбор… Сначала я думала. Потом искала черную кошку в черной комнате, особенно когда ее тут не было. Потом нащупала что-то засохшее под нарами – думала, что это смысл жизни, а оказалась дохлая крыса – причем уже год как дохлая…
С каждым сказанным словом ее голос делался тише, печальнее, трогательнее. У меня от него мурашки ползли по спине, сердце билось с перебоями, и на душе скребли кошки.
– Не грусти, – сказал я.
– Хорошо, не буду, – она чуть не заплакала. – Может, что-нибудь придумаешь, Карнаш?
– Прости, Ольга… – В горле выросла поперечная распорка. – Я забыл тебя предупредить, что я не Стивен Сигал и не могу всегда побеждать. Но ты не отчаивайся, я над этим работаю.
– Неужели? – удивилась она.
– Точно, – уверил я. – Мысли тут разные думаю, варианты прорабатываю. У меня уже оружие есть – тяжелый скорострельный кирпич.
Она невольно прыснула.
– Можно попробовать проломить эту стенку, – добавил я. – Что это даст, неизвестно, но на короткий миг мы вновь воссоединимся, и ты сможешь сказать мне в глаза все, что обо мне думаешь.
Тоска навалилась – дремучая. Даже поговорить не дали! На лестнице уже топали – «прихожане», мать их, пожаловали! Как минимум трое поднялись на лестничную площадку и вразнобой шагали по коридору. Эхо от топота подошв взмывало к потолку, билось под бетонными сводами. Сердце екнуло, это не просто так визит – посмотреть, поговорить. Слишком велика тяжесть «преступления», слишком тяжелы моральные и физические страдания, причиненные нами местным пастырям, чтобы затягивать процесс. Они уже подходили к дверям – моя камера была первой. Я схватил кирпич, уселся на шконку и сунул его между ног. Убью двоих, если повезет – троих, попробую вырваться…
Я изображал что-то вроде полудремы. За решеткой многозначительно кашлянули. Я вздрогнул – словно проснулся, лениво разомкнул веки. И это человек, на последних выборах за которого проголосовало более половины горожан? Взгляд Виктора Филимоновича напоминал взгляд оголодавшего вампира. Он стоял в коридоре с надменным каменным лицом, сунув руки в карманы прорезиненного балахона, и разглядывал меня с повышенным гастрономическим интересом. А не балуются ли и эти добрые люди человечиной? – вдруг забеспокоился я. Что мне про них известно? В Библии разве написано, что нельзя употреблять в пищу человеческое мясо? А если и написано, кто не дает творчески развить великое учение? Эпоха и не такое стерпит. Вспомнился дурацкий анекдот: «Девушка, а вашей маме зять не нужен? – Нет, мы еще того не доели».
– Поднимайся, добрый человек, – тоном, не предваряющим радостного события, сказал Виктор Филимонович. – Имеется тут у нас к тебе одно небольшое дельце.
За его спиной возвышались двое дюжих охранников с автоматами. Бородатые, лоснящиеся, почти близнецы. Глаза у них радостно бегали, один уже тянулся к ключам, болтающимся на поясе. Не буду подниматься, – решил я. – Пусть сами попробуют меня поднять.
Но все случилось гораздо раньше! Я решил, что начинается новое разрушительное землетрясение! Но я ошибся. Землетрясения атакуют снизу, а не сверху! Удар убийственной силы обрушился на крышу трехэтажного строения! Здание и без того было надломлено, держалось на честном слове, невзирая на кажущуюся прочность. Что-то мощное, тяжелое пробило крышу! Вздрогнул пол, закачались, затряслись стены. Сыпались остатки штукатурки, пыль взметнулась столбом. Я в ужасе подскочил с нар, прижался к дальней стене. Мне еще повезло, что все это случилось в коридоре, а не у меня над головой! На головы бывшего мэра Виктора Филимоновича и его верных клевретов сыпались балки перекрытий, доски, куски бетона и затвердевшего цементного раствора, ржавые трубы. В потолке образовалась черная дыра, в которую вонзилось что-то несуразное, угловатое, как бы даже не летающая тарелка. Люди защищались руками от обрушившегося на них несчастья, визжали, как бабы. Погасла лампа, но продолжала гореть соседняя, свидетельствующая о том, что катастрофа носит локальный характер. Я со страхом смотрел, как у меня над головой расширяется трещина, как бегут по потолку разводы, переползают на стены. Дрогнул пол, звякнул ржавый болт, выстреливая из пяты шконки. Бетонные плиты сместились под ногами, и возникло сильное желание схватиться зубами за воздух…
Но на этом все закончилось. Здание вышло из равновесия, пока стояло, но в любую секунду могло начать сыпаться. Стонали тела в коридоре, ворочаясь под грудами обломков. А ведь это не просто так! – прозрел я. Действуй же!
– Ольга, ты цела?! – рявкнул я.
– Я думаю, Карнаш… – донесся приглушенный стон. – Пока не поняла…
Отлично! Неужто не прорвемся? Я испытывал небывалый прилив сил, я готов был горы свернуть! Мои нары уже практически оторвались! Я вцепился в них обеими руками, тащил на себя, расшатывал, рыча от усердия. Качок влево, качок вправо… Отлетали болты и стальные пластины. Оторвал! Я бросился с этим тараном к решетке – и в единственный удар вложил всю свою тягу к жизни! Звон металла, скрежет, треск. Я отпрянул, чтобы чем-нибудь не накрыло. Дверной косяк после удара «инопланетного тела» уже держался на честном слове. Он вываливался из бетонного проема – я ударил по нему пяткой, чтобы ускорить процесс. И спустя мгновение, зажимая нос, уже перелезал в коридор через груду железа. Израненный, Виктор Филимонович тянул ко мне трясущиеся руки, с губ сочилась кровь. Он что-то шептал, умолял помочь. Не дождется! Да и смысла нет – ему на спину сверзилась увесистая балка, перерубив позвоночник. Тут не помогать – хоронить надо. Кто тут звенел ключами? Я ворошился в куче обломков. Один из охранников был мертв, второй – со связкой на поясе – плавал в прострации со сломанной рукой. Я выволок его за ноги на чистый участок пола, нашел подходящий ключ.
– Выходи! – Я не стал ей устраивать торжественный прием, брать за ручку, переводить через порог, бросился обратно, выгреб из-под кучи мусора вполне приличный АК-74 с шишкой пламегасителя на конце ствола. Метнулся к охраннику, который приходил в себя и бормотал слова молитвы. Я отправил его в нокаут – Бог сегодня не придет! – стащил с него ремень с суровой пятиконечной звездой, на котором болтался подсумок с тремя запасными магазинами.
– Карнаш, родненький… – хлюпая носом, бросилась мне на шею Ольга. – Как же я тебя…
– А ну, отставить, – строго сказал я. – Нашла время.
– Ах, да, – сообразила Ольга. – Прости. – Ее глаза блестели нездешним лунным блеском, она гримасничала от возбуждения. Не спрашивая разрешения, Ольга полезла в груду хлама, вытащила из цементной пыли второй автомат, передернула затвор. Валькирия, блин. И снова что-то шевельнулось на дне моей черствой души. Ну, нет, мы себе такого не позволим…
– Поперек батьки не лезь, – буркнул я. – Прижмись к стене и не отсвечивай.
Охрана «исправительного учреждения» уже неслась с воем и «мигалками». Гремели сапоги по лестнице – долго они что-то запрягали. Я присел за горку мусора и встретил их вполне достойно. Первым выбежал бородач в ватнике с решительной физиономией. ППШ бы в руки – и вылитый партизан Великой Отечественной войны. Подлости не ждали – шли спасать Виктора Филимоновича. Узрев последствия падения «метеорита», автоматчик изменился в лице. Я вогнал в него три пули. Он окончательно стал серым и повалился, раскинув руки.
– Первый, блин, – пробормотала Ольга.
Я отрывисто хохотнул. Полезли остальные – я поливал их свинцом, пока вся компания не улеглась и не успокоилась. Я задумался – по идее, на такой страшный грохот должна примчаться вся охрана кутузки – включая отдыхающих и бодрствующих. Двое были с господином Городовым, четверо прибыли потом. Эх, чавелла! Фора ничтожная, скоро сбегутся те, что в округе. Я перепрыгивал через тела, не удержался, присел, стащил с благообразного мертвеца подсумок, зарылся в него, рассовывал по карманам слабенькие наступательные РГД, парочку «взрывоопасных» лимонок (еще один приятный бонус), а Ольга в это время стаскивала с кого-то потрепанный вещмешок, что было в общем-то разумно, хотя опять же лишний вес…
Мы неслись по лестнице, стараясь не топать, как слоны. Приложишь усилие не там, где нужно – и эта хрень трехэтажная развалится, как картонная! Второй этаж, еще один пролет. Я придержал Ольгу, норовящую меня обогнать, высунул ствол. В полумраке первого этажа что-то колыхалось.
– Эй, блин, не вздумай палить… – прошипела темнота голосом Кузьмы! – Вы чего там возитесь, я уже замаялся ждать… Спускайтесь быстрее, сейчас прибегут…
– Кузьма, родненький ты наш… – захрипела Ольга, а я чуть не расхохотался. Надо же, какие повороты. И снова заминка – Ольга подвернула ногу, куда-то ухнула, стала жаловаться на свежий синяк на лбу. Я схватил ее под мышки, помог подняться. Она возбужденно дышала мне в лицо, и снова в голову лезла всякая фигня – неудобная, вредная, но, черт возьми, приятная…
– Ты в порядке?
– Да, не сломала, похромаю немножко…
– Пошли, пошли, девочка, пока в финал не вышли другие участники…
– Слушайте, вы, там… – шипел внизу облезающий от страха мальчишка. – Учтите, если будете спускаться так медленно, то спуститесь у меня очень быстро!
Какие мы грозные. Мы неловко скатывались вниз, а он уже мчался наперерез – словно намеревался броситься под ноги! Я радостно трепал его за плечи, стучал по шапке, которую он натянул на макушку до упора. Он что-то возмущенно бурчал, брыкался, тянул меня за рукав. Мы бежали мимо «дежурки». Там работало освещение. Матово поблескивал экран компьютера. У выхода из зарешеченной зоны лежало очередное бородатое отродье с оскаленной пастью. Впрочем, этому сравнительно повезло, он был жив, уже стонал и шевелился. У работника «закрытого заведения» был проломлен лоб, он валялся в луже крови, а рядом с ним валялся увесистый и тоже окровавленный килограммовый камень.
– Это ты его? – изумился я.
– Нет, сам об камень стукнулся! – гавкнул пацаненок.
На улице уже гремели амуницией дисциплинированные автоматчики! Разочарованно застонала Ольга. Я вскинул ствол, готовый встретить их со всем радушием. Но пацан опять потащил меня за рукав, что-то буркнув про запасной ход – он всё тут досконально изучил, он не какой-нибудь там самоубийца, чтобы ходить на дело без предварительной разведки местности! Мы протискивались по извилистому коридору, а за спиной уже гремели «казенные» подошвы – прибыла еще одна спасательная команда и сразу устремилась на лестницу. Задняя дверь оказалась закрыта! Придя в ярость, я огрел навесной замок прикладом, и через мгновение мы уже выбирались на улицу, где, слава Богу, было где укрыться! Новостройку, к которой примыкала тюрьма, возводили на сваях – с солидным запасом прочности, благодаря чему новостройка рассыпалась, а сваи – нет.
Мы ползли через битые осколки панельного домостроения, забрались под дом, передохнули. В здании, которое мы покинули, вспыхнула стрельба! Там шумели люди, что-то упало. Объяснение напрашивалось: помимо нас, в тюряге томились другие арестанты, и в свете произошедших событий кто-то из них предпринял попытку вырваться. Это послужило последней каплей. Хрупкая система оказалась выведенной из равновесия. Обвалилось что-то массивное – возможно, лестничный пролет. Крики вспыхнули с новой силой. Люди оказались в западне! Похоже, они прыгали из окон – истошные вопли доносились уже с улицы. Рухнула стена, за ней просела, сложилась другая. В сопровождении жуткого треска здание теряло составные части. С воем и металлическим лязгом обрушилась крыша и то, что на ней лежало. А мы ползли подальше от этого светопреставления, горячо надеясь, что какое-то время сектантам будет не до нас.
– Кузьма, ты что такое натворил, что рухнул целый дом? – изумлялся я. – Ты же шпингалет, от горшка три вершка…
– А я хотел? – оправдывался малый. – Оно само, вот тебе истинный крест, мужик… Я думал, только крышу пробьет – и это вам как-то поможет. Ну, не знал я, что можно сделать! Видел, как вас в тюрягу загрузили, потом наверх загнали – там дырки в окнах, фонари работали, и вроде лампа горела… Ползал вокруг тюряги, всю голову сломал. Потом смотрю, этот кранище на обмылках над тюрягой завис – ну, чего еще делать, полез наверх. Смотрю, он четко над крышей, вроде лежит, не падает, но если хреновину одну под ним раскачать, сковырнуть, опору выбить, то вроде должен упасть. Решил проверить – отыскал там в дебрях трубу, всунул ее под кусок стены, который на соплях держался, надавил… Так просто оказалось, сначала думал, что по´том изойду…
– Правило рычага, – подсказал я.
– Ладно, не умничай, – фыркнул пацан. – Мама дорогая, как оно все посыпалось… Хорошо, что отбежать успел. Я потом глянул вниз – ну, дыдыть твою! Эта хрень, что от крана отвалилась… как ее?
– Стрела, – подсказал я.
– Вот-вот… Она, блин, как дарбалызнется об крышу, продырявила ее…
– Слушай, пацан, все это, конечно, здорово, – строго сказал я, – но тебе не приходило в голову, что стрела могла упасть не на коридор, а, скажем, на голову мне. Или тете Оле. И что бы от нас осталось? Только не говори, что ты всё математически точно рассчитал.
– Мужик, ты не врубаешься, – поморщился пацан. – Тут уж как карта ляжет. Либо повезет, либо нет. Какая тебе разница? Вас бы все равно убили. А так хоть слабенький шанс был. Слушай, ты, недовольный, – разозлился мальчишка, – ты сейчас не с того света со мной разговариваешь, нет?
Хрюкнула Ольга. Я тоже рассмеялся, потрепал пацана по загривку. Мы ползли между сваями в направлении Октябрьской магистрали, втекающей в центр из одноименного района. За спиной царили разрушения и скандалы с поминанием всуе имени Божьего. «Это надолго, – подумал я. – Предстоит разбор завалов и полетов». Кузьма, отплевываясь и кряхтя, повествовал о своих злоключениях. Они с Молчуном вовремя спрятались между сиденьями, скрючились на пару. Он зажимал собаке пасть, чтобы не лаяла, но у той и не было желания подавать голос. Потом они вползли под сиденье – там нашлась вместительная ниша, чтобы спрятать два небольших тела. Какой-то хмырь уселся за руль, повел машину в глубину разрушенных кварталов. Кузьма прилежно считал повороты, мысленно прикидывал пройденное расстояние. Он плохо помнил, где хмырь поставил машину – там были еще какие-то недоразумения на колесах. Сделав дело, он хлопнул дверцей и убыл, посвистывая, а мальчик и собака выждали немного, стали выбираться…
– Постой, а где Молчун? – спохватился я.
– Да не парься, – отмахнулся Кузьма. – Мы с этим обормотом уже подружились, я сказал ему, чтобы был рядом, но в глаза не лез. Да тут он где-то, не подходит просто, забей, мужик…
Ночь еще не кончилась, до бледного рассвета оставалось не менее получаса. Окольными дворами мы выползали на магистраль. За проезжей частью чернели растопыренные останки нового ТЮЗа, завалившийся набок отель «Хилтон». Здешняя колония, ограниченная несколькими кварталами, похоже, была плотно заселена. В дымке мерцали огни фонарей и прожекторов, перекликались люди. Мы прижались к холодной земле – по дороге в направлении Красного проспекта пробежала группа автоматчиков с фонарями. Они бежали молча, тяжело дыша, только грузно топали и надрывно кашляли. В этом районе, где все находилось под тотальным контролем, стоило проявлять осторожность. Мы дождались, пока они скроются, переползли дорогу, часть которой была расчищена под большегрузную технику. Я планировал уйти по улице Серебренниковской, упирающейся в Оперный театр. Но мы едва не нарвались на патруль из трех убедительных мужчин! Положить их было несложно, но столько шума… Мы переползали к помпезному НИИ измерительных приборов – загнутая глыба стояла, но походила на здание в Берлине в мае сорок пятого, на которое советские артиллеристы не пожалели снарядов. Стоило поспешить – до рассвета оставалось совсем немного. Мы обходили его, прячась за грудами мусора и глиняными надолбами. Патруль остался позади. Мы перебежали улицу Максима Горького, миновали «огородами» сквер Героев Революции, где, похоже, не осталось ни одного дерева (да и зачем современной цивилизации деревья?). И снова неудача – проход к задней стороне Оперного театра оказался заблокирован гигантским земляным валом. Имелся лишь один проход – влево – по улице Щетинкина, вдоль вытянутой боковины мэрии. Фактически мы снова оказывались в той точке пространства, где нас прибрали приверженцы тоталитарного учения! Но стоило рискнуть, их внимание отвлечено, нас не ждут в средоточии этой клоаки! Риск был колоссальный, но что такое риск – пять минут страха, и мы на воле! Мы неслись по улице Щетинкина, с которой бульдозеры смели обломки зданий. Ветер свистел в голове, стучали молоточки по черепной коробке – уйдем, уйдем… Задыхаясь от волнения, мы вылетели на Красный проспект, зарылись за афишной тумбой старого ТЮЗа, таращились в темноту до боли в глазах.
– Ну, давайте же… – страдал от нетерпения Кузьма. – Хрень осталась, еще чуток – и мы на площади…
Слева во мгле угадывался блокпост, на котором нас подловили. Темнота – хоть глаз выколи! Но там, конечно, кто-то есть, не могли сектанты оставить открытым столь важный пропускной пункт. Бежать – в другую сторону, вдоль фронтона мэрии, нужно лишь собраться с духом, одолеть эти сто метров очищенной территории, где совершенно негде спрятаться…
– Пошли, – выдохнул я. – Ольга, танцуй первая…
– Как? – не поняла она.
– От бедра, блин… Пошла, Кузьма – за ней, я прикрою…
Мы снова неслись, как одурелые! В лучшие годы это было помпезное крыльцо, оно тянулось вдоль всего фасада. За крыльцом – огромные двери, за дверьми – таинство городского управления. По коридорам сновали люди и депутаты (здесь же находился городской совет), чиновники и «нужные» бизнесмены, там принимались важные решения – правильные и не очень, решались судьбы города, пилили бюджет, собирали с него опилки, брали взятки и откаты… Сейчас крыльцо гуляло волнами, двери провалились под землю, а рядом с нами чернели окна когда-то бывшего третьего этажа, ставшего по недоразумению первым… Нас заметили, но мы уже ушли из зоны поражения! Рычал величавым оперным басом командир поста, хлопали разрозненные выстрелы. Я не стал отвлекаться на эти мелочи, припустил за своими. Мы уже выбегали на площадь Ленина, окутанную сиреневой дымкой. Вход в метро – завален, тысяча чертей! И шквальный огонь откуда-то справа – с улицы Депутатской, примыкающей к мэрии с обратной стороны! Прямо на нас неслась машина, светя фарами! Я уже крутился, увертываясь от пуль, мчался зигзагами на противоположную сторону тротуара. Неподалеку кряхтела Ольга. Катился колобком, шизея от таких поворотов, Кузьма. Ну, до чего некстати, черт возьми! Они уже перекатились к вздутию на ровном месте, где когда-то был вход на станцию «Площадь Ленина», ныряли за естественные преграды. А я уже лежал, как на стрельбище, разбросав ноги, прижавшись к земле. Только спокойствие, дышать размеренно, не дергать в запале за спусковой крючок – это ведь не застежка женского лифчика!
Первой же очередью я разнес к чертовой матери фары! Машина вильнула вправо, заехала на разжеванный бордюр. С нее уже сыпались люди, раздавался грозный собачий лай. Я похолодел – собака?..
– Вперед, лоботрясы!!! – гремел, как Зевс, отец Климентий. Ну, как же без него? Кретин! Вместо того чтобы радоваться, что больше не с кем делить власть…
– Ольга, не вздумай стрелять… – хрипел я. – Пусть поближе подойдут, сам справлюсь, заройтесь там куда-нибудь…
По улице Депутатской к выходу на проспект грузно бежали человек пять. Они ревели, стреляли наугад. Бьюсь об заклад, они меня не видели! Я ждал, закусив губу, решил, что буду ждать до последнего, проявлю выдержку, не сорвусь. Только так мы сможем спастись. Начну стрелять раньше – будет трудный бой с непредсказуемым финалом…
Они уже топали практически рядом. Двадцать метров, пятнадцать… Желание опустошить магазин было колоссальным, но я терпел. Буду терпеть, пока не кончится терпелка…
– Карнаш, не уснул? – тоскливо просипела Ольга.
Я уже различал их сорванное хриплое дыхание. Еще один миг между прошлым и будущим (отнюдь не жизнь), и они бы стали через меня перепрыгивать! Стоять, противные! Я открыл огонь, когда до них оставалось метров шесть. Бил в упор, практически не опуская спусковой крючок, лишь немного поводя стволом. Думаю, половина из выпущенных пуль не ушла в молоко. Враги валились вразнобой, дергались, что-то вопили, поминая в запале не только Господа Бога своего, но и его закоренелого антипода. Никого не осталось, только раненые стонали, бились в конвульсиях, выхаркивали пену. Изрыгал проклятья, топал ногами, матерился оставшийся у машины отец Климентий.
– Душеглот, взять их!!! – завопил он и спустил с поводка псину! Ну, как же, у попа была собака, все такое. И кличка в самый раз… Разрази меня гром, это было очередное четвероногое чудовище! То ли рослый дог, то ли «кавказец» – вымахавший в монстра на щедрых поповских хлебах. На меня скачками неслось что-то огромное, клыки блестели в темноте. Я судорожно вырвал из автомата пустой магазин, потянулся за новым, понял, что не успею! Перекатился, чтобы по привычке выхватить нож. Хрен-то там, не было у меня ножа!
– Ольга, стреляй…
Она бы тоже не успела. Заклинило что-то в механизме. Судорожно рвала затвор. Вечно эти бабы… у них руки-крюки! А этот бес уже готовился к финальному прыжку. Пасть нараспашку, молния из глаз… И вдруг его словно смело проезжающим мимо автомобилем! Был, и нету! Я оторопел, а в следующее мгновение по земле катался клубок из плотно скрученных собачьих тел! Они рычали, рвали друг дружку, как участники «профессионального» собачьего поединка. Молчун, ты просто душка! Теперь ты настоящий мужик! Я выхватил из подсумка полный магазин, бросился бежать, на ходу вставляя его в автомат и передергивая затвор.
– Молчун, в сторону!
И как он понял?! Клубок распался, Молчун смешно буксовал, перебирая передними лапами (я подозревал, что у него задний привод), вскочил взбудораженный монстр – а я уже поливал его свинцом, как из шланга! Он даже не скулил, просто захлебнулся моими пулями! Сквернословил, притоптывал, грозился кулаком батюшка рядом с машиной. Он неплохо просматривался. Я поднял автомат и принялся выбивать в него остатки магазина. Пули шлепали по корпусу, надрывалась луженая глотка…
Ладно, не до него. Я надеялся, что зацепил этого всевластного упыря. А на блокпосте уже включились в тему, выслали группу на перехват беглецов. По проспекту в нашу сторону неслись человек восемь. Далеко еще…
– Бегите через площадь! – крикнул я. – По проспекту, к противоположному выходу из метро! Если тоже завален, то дальше… Молчун, ты где!
Лаяла собака, надрывая глотку, вертелась под ногами у женщины с ребенком. Они уже убегали, озираясь, а я бросился к ближайшему мертвецу, принялся выковыривать из его подсумка запасные магазины. Лишняя веревочка в хозяйстве… Главное, чтобы к земле не тянула. Погоня приближалась. Я выхватил лимонку, выдрал чеку и швырнул гранату как можно дальше от себя, едва не вывернув руку из плечевого сустава. Понятно, что не долетит, но фора в несколько секунд меня бы устроила. Я свалился плашмя, а когда разлетелись осколки и пыль сомкнулась с дымом, припустил со всех ног за убегающей группой…

«Сердце города» за последние двенадцать лет немного изменилось. Монументальность и пафос куда-то исчезли. Весь конструктивизм и нетленная классика площади Ленина лежали в руинах. Сферический купол знаменитого театра оперы и балета раскололся на четыре части и походил на разделанный апельсин. Массивные колонны у входа в театр лежали вповалку – словно кегли в боулинге, поваленные шаром. Отличный удар. Впрочем, не очень – одна из колонн, крайняя справа, устояла – и все это в общей массе смотрелось круче афинского Акрополя. Скульптурные композиции вдоль проезжей части обрастали прахом. Скрылись с глаз людских рабочий и колхозница, прочие солдаты, крестьяне и матросы, только головешка вождя мирового пролетариата, отколовшаяся от упавшей скульптуры, валялась рядом с дорогой и смотрела на мир строго и принципиально. Я бежал мимо этого былого великолепия, предпочитая не оглядываться. Площадь-то немалая, пока одолеешь эти триста или сколько там метров… Я по инерции чуть не выскочил на продолжение Красного проспекта, но эти трое уже кричали мне, махали, лаяли. Они были у входа на станцию, и я сменил направление.
– Сюда, Карнаш! – прокричала Ольга. – Здесь, кажется, есть проход!
Я оглянулся – вот уж действительно, самое время провалиться сквозь землю. «Пехотинцы» уже неслись по площади, постреливая на бегу. Но это ладно – за ними мчались машины, быстро приближались, обгоняли пехоту…
А мы уже катились по гранитным ступеням, Ольга включила фонарь.
– Откуда? – изумился я.
– От верблюда, – буркнула она. – В вещмешке нащупала.
Внизу весь пол был усеян стеклом. Поднатужившись, я приподнял искореженную дверную раму, терпел, как атлант, пока они все пролезут. Затем протиснулся сам, а прежде чем бежать дальше, сунул под обломки легкую РГД – вариант, в принципе, отработанный. Я не стал дожидаться результата – припустил за своей компанией. Мы бежали по мраморному переходу, топча отколовшуюся плитку. Я кричал, чтобы Ольга со своим фонарем приотстала – я же не кошка, чтобы видеть в темноте! Мы никого не встречали. Если и были здесь живые существа, то после учиненного переполоха они предпочли спрятаться. Разрушения в утробе метрополитена не носили тотальный характер. Деформировались стены, рухнули двери, разъехались плиты потолка. Турникет, частично сохранившийся эскалатор… А вот на перроне перед поездами творилось что-то ужасное. Человеческие кости смешались с обломками мраморной плитки, все было вздыблено, перемято. Я отобрал у Ольги фонарь и принялся протаптывать дорогу к первому пути. Неясное чувство настаивало, что лучше, как в Англии, двигаться левой полосой. Я невольно задумался: а в лондонском метро, интересно, тоже левостороннее движение? Я стаскивал их вниз – трепещущую Ольгу, пацана, у которого от переутомления закрывались глаза, рычал на Молчуна, который поджал хвост и жалобно протестовал против ужасов подземелья…
Тоннель выглядел относительно сносно. Трубы и проводка давно осыпались, щитки электроприборов заросли плесенью. Рельсы вставали дыбом, во многих местах полопались, но сам тоннель на данном участке казался целым. Я храбро вступил в него и сразу почувствовал дрожь в коленках. Куда мы сунулись? Может быть, лучше… повременить?
В ближайшем техническом ответвлении мы сделали передышку. Здесь стояли какие-то трансформаторы, силовые агрегаты, которые вряд ли уже понадобятся этой планете. Запутанные коридоры уводили в подземелье, но далеко мы не пошли – если погоня настигнет, мы услышим ее заранее. В этом закутке до нас уже кто-то жил. Пахло застарелыми фекалиями, валялась сгнившая мешковина, какие-то обертки от еды, пустая банка зеленого горошка. Молчун свернулся у входа, закрыл глаза и сразу заснул. Он почти не пострадал в ходе эпического противостояния разбушевавшемуся монстру. У пацаненка подкосились ноги, он шмякнулся носом в вонючую мешковину. Я держался из последних сил. Члены обрастали чугунной тяжестью. Организм требовал отдыха. Я пристроил фонарь, чтобы он освещал весь закуток. Рядом стонала Ольга – у нее разболелась подвернутая лодыжка.
– Отдыхаем двадцать минут, – сообщил я. – И идем дальше…
– У нас пожар? – удивилась Ольга.
– А несогласные могут остаться.
Похоже, назревал целый марш несогласных. Оба недовольно забубнили, заворчал даже спящий Молчун. Мне тоже показалось, что я немного погорячился.
– Ладно, – пробормотал я смущенно. – Может быть, не двадцать – тридцать…
В любом случае, часов не было, а считать до тысячи двухсот как-то не хотелось.
– Вот-вот, подождет твоя любовь до гроба, – усмехнулась Ольга, откидывая голову. – Сколько лет ждала – уж потерпит еще чуток. Боже мой, – патетично пробормотала она. – У нас теперь не одна беда, а целых две – влюбленные и дороги…
– Так вы… не того? – приподнял чумазую мордашку Кузьма и заинтересованно хлопнул глазами.
– Чего не того? – разозлился я.
– Ну, ты понял, мужик.
– Ни хрена я не понял. Спи, блин.
– Нет, Кузьма, мы не того, – развеселилась Ольга. – С дядей Карнашем мы, собственно, даже не друзья. Просто погулять вышли. У него есть женщина, которая ему ночами спать не дает – в фигуральном, заметь, смысле…
– Чего? – не понял пацан.
– Ладно, спи, – отмахнулась Ольга.
– А жалко, – вздохнул пацан. – Ну, что вы… не того. Вы классная пара. – И снова зарылся носом в мешковину.
Я почувствовал, что начинают багроветь не только уши, но также все лицо и даже кончик носа. Но смело поднял глаза. Ольга смотрела на меня с иронией и грустинкой. Молчун – одним глазом. Пацан – исподтишка. Они что все, сговорились?
– Ладно, проехали, – буркнул я. – Кстати, Кузьма, пока ты не уснул, хотелось бы тебя поблагодарить. Не ожидал от тебя, честное слово.
– А чего благодарить-то? – не понял мальчишка.
– Ну, ты вроде жизнь нам спас. Весьма своеобразно, конечно, но тем не менее.
– Да ладно, будет вам меня смущать, – пробубнил в тряпку Кузьма. – Вы тоже мне немножко помогли, когда козлы Сильвиуса пытались до меня докопаться. Так что квиты.
– По правде говоря, я уже запуталась, кто кого и сколько раз спасал, – сказала Ольга. – Скоро войдет в привычку, и можно будет не благодарить.
– Давайте вспомним, – сказал я. – Вот этот заморыш, – ткнул я пальцем в насторожившегося Молчуна, – спас сначала меня, а сегодня – нас всех, когда совершил незапланированный подвиг. Нет, простите, он спас нас еще и в третий раз, когда Кузьма решил нам подкузьмить и до нитки обчистить. Потом мы спасали Кузьму, Кузьма спасал нас…
– И только я никого не спасала, – хмыкнула Ольга. – Но ничего, спасу когда-нибудь… если будете хорошо себя вести.
– Слушайте, кончайте трепаться, – проворчал Кузьма. – Мы сегодня есть будем?
– Ага, по памяти, – кивнул я. – Проси, Кузьма, что хочешь, мы это обязательно пообещаем. Извини, приятель, еду отобрали добрые богомольцы. Сам ума не приложу, как будем выкручиваться.
– А попить есть? – простонал он.
– И попить нет.
– Ну, трындец…
– Подождите, у меня ведь чей-то мешок, – вспомнила Ольга и высыпала его содержимое себе на колени. Повертела шерстяные носки сомнительной чистоты и прочности, брезгливо понюхала, отложила в сторону. Туда же – провонявший чем-то пряно-пахучим свитер. Озадаченно повертела пожелтевшую книжонку с заголовком «Ковчег», а пониже – «Церковь евангельских христиан-баптистов».
– Мы в курсе, что Господь нас любит, – проворчала она и отбросила книжку вслед за свитером. Полбуханки ржаного хлеба, завернутые в серую тряпицу, вызвали больше интереса. А также увесистый кусок вяленой грудинки, в которой мы после тщательного изучения и обнюхивания идентифицировали свинину. В рюкзаке имелись также серое мыло, веревка, фляжка с тухлой водицей, спички и старый нож с обломанным лезвием. Подполз Молчун, питая надежду, что его покормят и он будет счастлив. Мы жевали в гнетущем молчании, стараясь не вникать во вкус продукта. Кулинары в городе Обь готовят лучше. Готовят ли еще? – кольнула неприятная мысль. – Или их самих уже зараженные готовят? Вспомнив про зараженных, я вздрогнул – давненько мы что-то с ними не встречались. А ведь в метро какая только нечисть не водится…
– Слушайте, люди, – встрепенулся Кузьма, – а вот когда я того дядечку по башке камнем огрел – с ним рядом такая штука работала… как ее? Ну, он там на кнопочки давил, ржал, как придурок, словно в игру играл…
– Компьютер, что ли? – удивился я. – Он действительно играл в игру, Кузьма. Ты не поверишь, но до сих пор, если есть под боком электричество и не очень разбитый компьютер, можно увлекательно проводить время.
– Не, я видел, конечно, такие штуки, – подумав, заявил Кузьма. – У Бармалея в его палатах такая была. Он никого к ней не подпускал – даже мамку мою. Сам за ней сидел, хихикал, чего-то щелкал, иногда своим лакеям что-то показывал… Мне тоже так хотелось…
– Ты снова не поверишь, Кузьма, – вздохнул я, – но раньше эти штуки были в каждом доме. И не по одной – по две, по три. Люди жили в этих штуках… хотя не думаю, что ты поймешь, что это значит. Там они работали, отдыхали, развлекались, добывали информацию, могли связываться с кем угодно, могли покупать через эту штуку все на свете, не выходя из дома. Попав в компьютер, они не ели, не спали – как же можно спать, когда весь мир рядом с тобой? Ну, и игры, конечно. Их было великое множество, всяких разных – можно было бегать, летать, плавать, стрелять, охотиться за сокровищами…
– Здорово, – сделав круглые глаза, прошептал Кузьма. – А добыть эту штуку можно?
– Добыть-то можно, – ухмыльнулся я. – Но нужен мало-мальски генератор, спокойная обстановка и полная ликвидация компьютерной безграмотности. Если первые два условия еще теоретически возможны, то третье… В общем, спи, Кузьма.
– Слушай, мужик, расскажи, а?
– Знаешь, Кузьма, – я начал раздражаться, – ты используешь свой мозг на три процента, а мой грузишь на все сто. Не хочу я об этом вспоминать, врубаешься? Грустно и больно об этом вспоминать. Вот будет времечко, стабилизируется ситуация…
– Я расскажу тебе, Кузьма, – улыбнулась Ольга. – Пусть этот злобный и бессердечный дядька уснет, и я тебе все расскажу…

Я спал, как сурок, потом меня разбудила Ольга и сказала, что это невозможно! Все в ужасе не спят и затыкают уши, чтобы не слышать мой злодейский храп! И между прочим, пока я тут давлю на массу, моя единственная и неповторимая Маринка развлекается в Снегирях со всеми подряд! Последний довод был самым убедительным. Мы в любом случае не могли здесь оставаться – холод забирался в организм, а жечь тут было нечего! Мы вновь брели по тоннелю, освещая пространство единственным фонарем. Линия была прямая, как стрела, повторяя линию Красного проспекта. Автоматы на взводе, гранаты под рукой. Здесь было относительно не холодно. Мы с Ольгой двигались в авангарде, осматривая каждый выступ, каждый боковой проход. Мальчишка и собака тащились сзади, оба заразительно зевали, Кузьма чесал вихрастый затылок, а собака усердно путалась у него под ногами.
Но и здесь за нами гнались приключения! Тоннель расширялся, чаще попадались люки и отводы в технические помещения. Приближалась станция «Красный проспект». Зашевелилось что-то под бетонной стеной, заворчало человеческим голосом, Ольга в страхе попятилась, вскидывая автомат! Хорошо, что не выстрелила. Отогнулось затертое клетчатое покрывало, раздался сиплый кашель, приподнялась фигура, согнутая крючком. Ольга икнула, я справился с позывом организма. Из чего слепили этого горбатого? Мутант, возможно, был не старый, но жизнь его не баловала. В одежде смутно угадывалась ободранная норковая шубка, к низу которой приделали что-то вроде юбки. Такое ощущение, что его физиономию сшили из тряпочных лоскутков всех оттенков серого. Глаза расползлись к вискам – что говорило о деформации височных костей, да и всего черепа в целом. Он поднялся на колени и, держась за стенку, провожал нас глазами. У бокового ответвления возились еще двое – похожие на людей, десятилетиями не посещавших парикмахера. Они пытались перевалить через высокую приступку одноногую женщину с седыми безжизненными волосами. Один из мужчин пронзительно посмотрел в нашу сторону – и вроде бы успокоился, что-то бросил своему напарнику. Взялись дальше кантовать свою ношу. Ходили слухи (лично я таких людей не встречал), что у некоторых типов мутации выражались иначе, чем у большинства. Ударяло в голову. Внешне эти мутанты оставались теми же людьми, но обретали способность видеть будущее, прошлое, читали мысли и настроение людей, а также имели обостренное чувство опасности. Их бытие сопровождалось дикими болями в голове – что, в связи с отсутствием лекарств и квалифицированной медицинской помощи, выливалось в танталовы муки.
Чем ближе мы подбирались к соседней станции, тем больше встречалось людей и мутантов. Одни брели нам навстречу, другие копошились по углам. Целые компании сидели на рельсах и отрешенно, не моргая, таращились в пространство. Какие-то цыгане – чумазые, оборванные, в кровоподтеках. Они безразлично смотрели, как мы проходим мимо. Неприятно кольнуло под сердцем: я услышал разговор двух бродяг – один жаловался, что два дня во рту маковой росинки не было; другой бормотал, что он уже морально готов подхватить «зомби-инфекцию»: пусть другая жизнь, чем это позорное существование. И шансы добыть еду существенно возрастают. Собеседник возражал – пока поймаешь эту инфекцию, зараженные тебя сожрут и не подавятся…
– Подайте Христа ради, – попросила женщина в платочке, глядя на меня слезящимися глазами.
Я бы подал – но что? Хлопнул выстрел, люди лениво повернули головы. Изможденный мужчина выстрелил себе в голову из пистолета и сползал по стеночке, волоча за собой кровавую дорожку. Лихое время, проще добыть оружие, чем хоть что-то похожее на еду…
Навстречу брела компания мужчин – они едва переставляли ноги, сипло дышали.
– Простите, уважаемые… – обратился к нам худосочный тип с венозным лицом. – Есть минутка? Мы, конечно, понимаем, что собака друг человека… но не могли бы вы уступить нам свое очаровательное животное? Мы можем предложить вам за него несколько инвестиционных золотых монет Сбербанка России. Это настоящие банковские изделия, с качеством чеканки «proof». Поверьте, мужчина, это выгодная сделка, вы не пожалеете…
Молчун угрожающе оскалился, зарычал. Умное животное.
– Сделаем вид, господа, что мы ничего не слышали, – натянуто улыбнулся я. – Откуда вы идете?
– От кудыкиной горы, уважаемый, – пробормотал долговязый заморыш с подслеповатой физиономией. – Не далее как неделю назад мы жили в коммуне «Новое начало» в кондоминиуме на Челюскинском жилмассиве. Некто Илларион обещал нам сытую жизнь, заставлял работать, держал впроголодь, но все равно мы что-то ели… Шесть дней назад он пропал – вместе со своим автопоездом, отрядом телохранителей и всем запасом еды, что оставался в колонии… Нагрянула банда Жоры Косого – он при капитализме отбывал за убийство коммерсантов – забрала всех здоровых, остальных – пинком под зад… Мы кочуем уже несколько дней. Судя по всему, господа, наше существование в этом мире приближается к логическому завершению. Лично я уже больше не могу…
Компания мужчин поплелась дальше, а я переложил автомат и невольно задумался. С такими темпами вымирания человечества года через три в этом мире никого не останется. Человек разумный в наше время – низшее звено пищевой цепочки. Его едят, убивают без причин, он умирает или переходит в иное качество от множества инфекционных заболеваний. С исчезновением человечества вымрут зараженные – им просто нечего будет есть. Останутся без еды животные-мутанты – и их поджидает печальная участь. Над мертвой планетой воцарится окончательное затишье. Даже те колонии, где грамотно налажена самооборона, падут под натиском голодных зараженных, их будет становиться все больше – от чувства голода будут обостряться умственные способности, что не пойдет на пользу людям…
Мы невольно ускорялись, станция «Красный проспект» была уже рядом. «В темпе, в темпе, – подбадривал я. – Тянем носок, держим строй». Беженцы брели навстречу, надеясь найти убежище в катакомбах подземного мира. Те, у кого не осталось сил, ложились на рельсы, обреченно смотрели в потолок. И вдруг впереди послышался шум. Кричали люди, кто-то истошно голосил на пронзительной ноте – и так же внезапно крик оборвался. Пахнуло чем-то угрожающим, опасным. Люди, идущие навстречу, заковыляли быстрее. В какой-то миг перед нами никого не осталось. Фонарь озарял пространство метров на двадцать. Что творилось дальше в темноте, мы не видели. Что-то мерцало на платформе. Доносился разноголосый гул, похожий на вой. И вдруг впереди забились выстрелы! Мимо нас шатко пробежали несколько мужчин – видимо, из той же компании. Но у них имелись автоматы Калашникова и длинноствольное ружье. Их лица искажались от страха. Они пробегали несколько метров, останавливались, стреляли в темноту, отступали дальше.
– Уходите! – крикнул один из них, пробегая мимо нас. – Быстро уходите! Там зараженные!
Охнула Ольга, я машинально схватил ее за руку, попятился, отдавив ногу Кузьме. Пацан споткнулся, выразился четко по-взрослому и наступил на хвост Молчуну. В этом не было ничего комичного. Из темноты уже надвигалось бурлящее НЕЧТО – оно разбухало, как фурункул, наливалось зловонием. Мы никак не успевали убежать… И вдруг из этой темноты вылупились несколько перепуганных людей! Они бежали, спотыкаясь, заполошно озирались. Споткнулся мужчина. Женщина в косынке призывно протянула руку, в глазах застыл всепоглощающий ужас. И дикая толпа живых мертвецов вырвалась из мрака! Кто-то бросился женщине на спину, повалил. Двое или трое накинулись на мужчину, рвали кожу, одежду. Остальные бежали дальше – с искаженными гноящимися рожами трупного окраса, растопырив крючковатые конечности, энергичные, сильные, голодные…
Взвизгнула Ольга, вскидывая автомат, стегнула длинной очередью, опустошив магазин. Я примкнул к какофонии – садил в упор, от пуза, не целясь. «Мертвяки» валились охапками, перегораживая путь своим собратьям. Кровь хлестала рекой. Пока я вырабатывал боезапас, Ольга успела перезарядить, застрочила, не глядя. Произошла заминка. Задние давили, передние падали, возились в куче туловищ и изувеченных конечностей. Выдалась минутка перезарядить. И снова ливень свинца кромсал больные тела, заставляя их совершать немыслимые танцевальные па.
– Падайте между шпал!! – гаркнул я, выхватывая мощную лимонку. – Граната! Прижмитесь, заткните уши! Кузьма, справишься с Молчуном?!
– Ой, не знаю, мужик, ой, не знаю… – бурчал пацан, воюя с обезумевшим ретривером. – Давай, держу!
Я швырнул лимонку в самую гущу, чтобы нас не посекло осколками. Славный инструмент. Больше века в ходу и всё никак не выйдет из моды! Я рухнул в шпальную решетку, согнулся в три погибели. Жахнуло так, что со стен посыпались остатки проводки в стальных трубах. Атакующих расшвыряло, как мусор. Ударная волна накрыла тоннель, загудела в спертом воздухе. Я вскочил, вбивая новый магазин. Никого. Лишь груда растерзанной биомассы, подающая весьма условные признаки жизни. Уцелел лишь один – волной его отбросило к стене, осколки пощадили. Он приходил в себя, с хрустом проворачивал голову, словно у него там затекли шейные позвонки, распрямлял плечи, толчком оторвался от стены.
Я вскинул автомат, чтобы приобщить товарища к делу… и не смог нажать на курок. Одурение какое-то охватило. Я таращился на малосимпатичное чудо, не мог отвести глаз. С зараженным происходили метаморфозы. Ничего подобного я еще не видел. Это был высокий, довольно фигуристый молодой парень – в разорванном плаще, поверх которого был натянут вязаный, испачканный кровью кардиган. Никто не объяснил товарищу, что лучше бы наоборот. Но дело даже не в этом. С ним действительно что-то происходило. Исказилось покрытое посмертной синью лицо, он натужился, словно собрался рожать. Воспаленные глаза поволоклись из орбит! Хрустнул череп и словно бы вдавился. Заскрипели, пришли в движение кости скелета – прямо на глазах стала расти в размерах грудь, искривился позвоночник, приподнялись плечи, он начал совершать ими круговые неловкие движения, как будто доставляли дискомфорт растущие под лопатками крылья. Ноги выгнулись колесом. Искривились руки. Костяшки пальцев стали удлиняться, превращаться в какие-то заскорузлые крючья. Монстр уже принимал угрожающую позу – нагнул голову, деформированное туловище подалось вперед. Но на этом чудесные превращения не закончились. Его нос начал совершать судорожные дыхательные движения, и вдруг его крылья стали расползаться вширь, треснула лицевая кость – и такое ощущение, словно его потянули за нос, и вся морда вытянулась, превратившись в крысиную, а отчасти в собачью…
Это было что-то новенькое. Я пожирал его глазами, не мог пошевелиться. Что это было? Прогрессирующая эволюция? Четвертая стадия болезни, о которой никто пока не слыхивал? А монстр с драматической неспешностью разворачивал в мою сторону изувеченные руки – вылитые крабовые клешни (интересно, другие насадки эволюцией предусмотрены?), в выкаченных глазах блеснула толика осмысленности.
– Ты в ступоре? – тихо спросил я.
– Да, – прошептала Ольга. – Как ты догадался? Не знаю, верить ли глазам… Мы точно знаем, что динозавры вымерли?
– Это не динозавр, детка… Это высшая ступень эволюции на данный момент. Можно сказать, вершина. Сдается мне, что об этих зараженных бедолагах нам рассказали не всё…
– Тебе не кажется, что пора с ним что-то делать?
– Ах, да…
Стоило догадаться, что пропорционально размерам вырастает и сила… Он уже направился в атаку, охваченный наступательным порывом, взбудораженный запахом пищи. Нет уж, больной, пора принимать наркотики… тьфу, снотворное! Я не жалел на него свинца, хлестал сверху вниз – по голове, по корпусу, по паховой области! Он трясся, словно кто-то сверху дергал его за веревочки, потом оскалился до ушей (наконец-то дождался), рухнул навзничь…
– Подожди… – икнув, промямлила Ольга. – Мне послышалось или ты назвал меня деткой?
Мы мчались вперед, подгоняемые страхом! Я надеялся, что мы успеем проскочить станцию. Первая волна рассеяна, вторая еще только на подходе. Наглость города берет! Мы проскочили! Когда мы вырвались из тоннеля, на платформе станции колыхалась невнятная масса, испускала разноголосый гул. Я не испытывал желания освещать ее фонарем. Мы мчались по рельсовым путям. Кто-то спрыгнул с платформы на давно обесточенный контактный рельс. Я отшвырнул его очередью. Свалились еще двое – и их туда же. Потом на шпалы выпала целая толпа, но мы уже промчались вперед. Я пропустил своих скулящих от страха «бойцов», стал вырабатывать дохленькие ручные гранаты. Одну швырнул в толпу, другую на платформу, третью – еще куда-то. Развернулся, потопал по шпалам, сокрушаясь, как когда-то в детстве, что надо руки оторвать тому конструктору железнодорожного полотна, определившему интервалы между шпалами без учета интересов тех, кто по ним бегает!

Следующий пролет – до станции «Гагаринская» – мы освоили без приключений. Куда уж больше! На платформе зараженных не было. Валялись несколько мертвых тел в разной степени сохранности. Но стала разряжаться батарейка в фонаре! Свет померк, намекая, что через несколько минут он окончательно погаснет. И в глубине тоннеля прямо по курсу мы различили подозрительный гул. Двух факторов хватило, чтобы в панике выбраться на покореженную платформу, выполненную в «космическом» духе – с хромированными элементами дизайна в стиле хай-тек, – и припустить к лестнице…
День уже был в разгаре, хотя солнце по понятным причинам не светило. Красный проспект уносился на север, к площади Калинина, где обрывалась линия метро. Над руинами клубился прогорклый дым. Далеко на севере – правее упомянутой площади – он вихрился особенно плотно, отливал почему-то желтизной и выглядел жутковато и непредсказуемо. Боюсь, что через эту местность и пролегал наш путь. Руины в районе остановок общественного транспорта «Линейная» и «Кропоткина» выглядели необитаемыми, но мы не стали искушать судьбу. Когда-то теплотрасса проходила вдоль проспекта. Линия разлома земной коры совпала с ней удачным образом, трубы вывернуло, расшвыряло по округе, и теперь здесь тянулась приличная глубокая канава, совпадающая с нашим направлением. Мы перебежали в этот ров, скорчились на дне. Я печально озирал свое измученное войско. Ольга посерела, осунулась. У пацана прорезался тик поперек мордашки, он постоянно сглатывал, словно распухло горло. Потускнел, обмяк Молчун – он теперь, едва выпадала минутка, сворачивался клубком, прятал голову и так лежал, грустно поглядывая большими глазами. Все понимали – и Молчун тоже, – что с едой и питьем «временные трудности», и, сколько ни проси, легче не станет. Всё будет позже – вкусные напитки, рыба, молочные продукты, разнообразные мясные деликатесы…
– Ну что, бригада мучеников, – оптимистично заявил я. – Полпути позади. Усилим позитивный взгляд на вещи?
– Лучше бы ты промолчал… – покачала головой Ольга.
Сделав передышку, мы потрусили вдоль канавы. Временами приходилось перебираться через перевернутые машины, форсировать опасные провалы. Протащились через развалины торгово-развлекательного центра «Ройял-Парк», «Дома с садами» на обратной стороне проспекта – бывшего украшения района, здания с оригинальной архитектурой – террасы друг над дружкой, а на них – уютные зеленые зоны. Над площадью Калинина дым сгущался, он висел как будто слоями. Дул сухой ветер. Пыльные сквозняки гуляли по руинам, завывая ржавым железом. Песок кольцами вился под ногами, струился под скособоченные строения, заполнял трещины в земле. Песок и ветер. День чудесный… Мы перебирались через распаханное стихией автомобильное кольцо, прорывались на улицу Дуси Ковальчук. Мы крались краем развалин, стараясь не высовываться на проезжую часть. Город вымер. Возможно, в этом районе давно уже никто не жил. Мертвым кварталам не было конца. Мы продвинулись на север метров на двести и встали, озадаченные очередным феноменом. Серый дым, окутавший землю, плавно сходил на нет, приобретая бежевый оттенок. А дальше над городом вставал грязно-желтый туман… Пропадали очертания руин, словно растворяясь во чреве гигантского пузыря, оставались какие-то фантомы и неясные линии. Узловатые завихрения струились между слепыми контурами.
– Что это? – пробормотал я. – Первый раз вижу такую хрень. Никогда так далеко не забирался… Странно, здесь достаточно влажно…
– Попробуем прорваться, – севшим голосом прошептала Ольга. – Надеюсь, это не Ведьмина плесень…
– Что-то тут нет никого, – передернул плечами Кузьма. – Страшновато, дяденьки, тетеньки. Как бы не случилось чего…
– А что с нами может случиться? – натянуто засмеялся я. – Разве с нами до этой минуты что-то случалось?

Я помнил, как закружилась голова, и окружающие предметы, включая моих спутников, сделались нерезкими. Возможно, у той гадости, на которую я напоролся, не было материальной природы. Но вздутие в воздухе казалось реальным, клянусь! Туман ложился на плечи, обтекал со всех сторон, мы брели по краю тротуара. И вдруг все пропало, а тротуар поплыл. Вздулась зловонная субстанция перед глазами, я вошел в нее по инерции, не смог остановиться. И сразу почувствовал страх.
Это был не тот страх, что я испытывал, прорываясь через толпы зараженных. Не страх перед микробами, людоедами, дикими собаками и навозниками. Это был просто страх. Без причины. Признак дурачины.
Тело затрясло, сжалось сердце в предчувствии беды. Я замер, совершенно забыв, что нужно кого-то позвать, предупредить, предостеречь. Такое ощущение, что рядом со мной никого уже не было! Они ушли вперед, и хлопья тумана сомкнулись за их спинами!
Возможно, это был не газ. Но некая токсичная субстанция, энергетическая аномалия – не знаю, как назвать. И я попал в самое средоточие! Понимание давалось с колоссальным трудом, но как-то я его осилил. Зато теперь я был решительно пуст. Я смутно помнил, как затрясся в припадке. Словно молния вошла в тело и удалилась в землю через пятки. Я зашатался. Чувство ужаса не проходило. Это было что-то бредовое, нелепое, несусветное, плохо сочетающееся с моими материалистическими взглядами. Я попятился, инстинктивно полагая убраться из зоны поражения. Но зона двигалась за мной, и я уже сходил с ума! Я что-то выл, куда-то бежал, крик застрял в горле. Я захлебывался, жадно вдыхал зловонный воздух, пугался собственного крика. Я метался, запинался об обломки. Поначалу было понимание, что нужно добраться до точки, откуда дали старт. Потом снизошла легкость. Но с сознанием она не сочеталась. Сознание рухнуло – как небоскреб, распавшись на миллионы кирпичиков…

Я очнулся от звонкой пощечины. Затылок ударился о каменную плиту, пыхнул огнем. Я открыл глаза.
Бледная Ольга решительно отвела кулачок в сторону, намереваясь одним ударом раскрошить мне челюсть. Я перехватил запястье.
– Минуточку, ты что творишь? Убьешь же, дуреха…
Она со свистом выпустила воздух.
– С возвращением, Карнаш, черт тебя побери…
И провалилась в глухую прострацию. Мы лежали на стальной решетке. Под нами что-то монотонно журчало, а прямо над головой, сквозь сдвинутую крышку колодца маячил тусклый свет. Я провел рукой по решетке. Нащупал мешок, автоматы. Слава Богу. Потрогал стену. Холодно. Скользко. Паршиво на душе.
– Случилось что-то? – глупо спросил я.
Она не расслышала в своей прострации. Голова уже практически не болела, я стал усердно раскидывать мозгами. Во-первых, где остальные? Во-вторых, с какой это божьей помощью она засунула меня в эту дыру?
– Ты ничего не помнишь? – вздрогнула Ольга.
– Совершенно, – мне стало стыдно – словно напился, что-то натворил и, естественно, потерял память.
– Ты зацепил Ведьмину плесень, – тяжело вздохнула Ольга. – Как и предсказывала. Только не спрашивай, что это такое, сама не знаю. Загадочная аномальная зона, в которой люди сходят с ума… Я сама с тобой нахваталась – в терпимом, впрочем, объеме. Но депрессия и подавленность снова со мной… Извержение безумия, Карнаш. Ты порывался подраться, засадил мне по челюсти, полюбуйся. – Она потерла красиво отливающую ультрамарином скулу. – Впрочем, за тот удар мы с тобой расквитались… Потом ты матерился, как прапорщик, горланил какие-то песни. Потом тебе приспичило выговориться. Ты изливал мне душу о своей божественной Марине, и, пока ты это делал, от тебя исходил такой шум, что срочно встал вопрос о твоей изоляции. Я не могу больше слушать про твою Марину! Она меня бесит и превращает в валькирию! – Она смутилась. – Сейчас мы в квартале от желтого тумана, где-то в районе Сухого Лога. Я оттащила тебя за пределы, часть пути ты шел самостоятельно, причем постоянно норовил куда-то свернуть, а потом просто рухнул, захрапел, и мне пришлось волочь тебя до ближайшего колодца. Не спрашивай, как я тебя в него затолкала, я сильная…
– М-да, стыдоба. – Я покарябал отрастающую щетину. – Спасибо, Ольга, вот ты и спасла меня.
– Ты еще удачно отделался, – буркнула она. – Один «старатель» мне рассказывал, как в этой плесени люди на его глазах теряли рассудок, царапали себе кожу, резали вены… А ты отделался легким загулом. Проехали, Карнаш, уже не стоит переживать по этому поводу.
– Интересно, есть что-нибудь еще, о чем мне не стоит переживать? – проворчал я. – Господи, я ни хрена не помню, все выдуло из головы… Какая программа? Где мы еще не были? Надеюсь, Молчун и Кузьма терпеливо дожидаются нас наверху – в сухом и безопасном месте?
Она посмотрела на меня как-то странно. Вроде бы спокойно, но в мутных глазах мелькнуло отдаленное беспокойство.
– Черт… – хрипло вымолвила она, и беспокойство стало расти в объеме, обращаться в страх. – Я с тобой сама не своя, Карнаш… Одно время они были рядом, потом куда-то пропали, потом я снова их видела, но как-то даже не задумывалась… Блин, это ты во всем виноват!

Мы пулей вылетели из колодца. Сердце билось, как полковой барабан. Опекуны, мать нашу! В разрушенном городе вообще никого не было, кроме нас! Разбитая улица Богдана Хмельницкого уносилась на северо-восток. Все видимое пространство лежало в руинах. Остовы пафосных новостроек в белесой дымке, горка щебня и пепла на месте Калининского универмага… Мы бросились обратно, попятились от желтоватых завихрений, плывущих поперек дороги к битым колоннам академии путей сообщения.
– Нет, здесь делать нечего… – яростно терла лоб Ольга, убыстряя рождение мысли. – Из тумана они выбрались, я точно помню, Кузьма ругался, Молчун ворчал… Они тащились за мной, когда я тебя волокла. Кузьма еще предлагал свои услуги в качества носильщика тяжестей – правда, выглядел при этом, словно травки обкурился…
Она уставилась на меня с суеверным ужасом. Ну и кто, скажите на милость, в этом виноват? Неужели я? Мы помчались обратно – как будто универмаг на Сухом Логу уже закрывался, а нам надо было срочно купить крайне важную в хозяйстве вещь! Мы метались по развалинам, лезли в какие-то щели, рискуя попасть под обвал. Звали пропащих, но они не выходили. В этом проклятом районе не было НИКОГО. И вообще, я заметил странную тенденцию – чем ближе мы подбирались к конечному пункту нашего маршрута, тем менее заселенным становился город. В Снегирях колония имелась – это подтверждали не связанные между собой источники, но почему тогда в этом районе такая пустота? Не связана ли она с бывшим заводом химконцентратов, на котором обогащался уран и оружейный плутоний? Все эти аномальные зоны, причудливое содержимое атмосферы…
Мы бегали по улицам и прочесывали руины не менее двух часов. Не за горами был вечер. Мы дико вымотались. Мальчишки и собаки нигде не было! Самые черные мысли лезли в голову. Мы не могли уйти, оставив их в этом гиблом месте!
– Стоп, – сказала Ольга, перестав метаться и взъерошив грязные волосы. – Давай относиться ко всему с буддистским спокойствием. Интуиция нам подсказывает, что с нашими шалопаями ничего ужасного не случилось. В плесень они не попали – разве что краем. Мы их найдем – рано или поздно. Но торчать на открытом месте не дело. Молчун найдет нас по запаху. Не знаю, как ты, но я страшно устала, с удовольствием бы сейчас присела или прилегла.
За руинами громоздкого сталинского здания на «Богдашке» мы нашли чудом сохранившуюся бойлерную, вход в которую удобно подпирался насквозь проеденным грибками и воняющим тухлятиной котлом с чугунными ногами. Через узкое окошко под потолком просачивался тусклый свет. На дне котла обнаружился слой застывшего масла, которое лениво загорелось, когда мы бросили в него спичку. Воздух в районе котла начал прогреваться. Под полом вскрылся отстойник с ржавой водой. Не бог весть какой бассейн, но помыться можно. Я горячо надеялся, что антибиотики, которыми мы наелись до отвала (до приземления в приходе отца Климентия, где меня обобрали), пока действовали.
– Отвернись, я помоюсь, – как-то глухо вымолвила Ольга. – Не могу уже так жить, все тело чешется.
Я отвернулся, почувствовав, как под желудком что-то буркнуло и шевельнулось. Отошел к окну, чтобы не смущать купальщицу. Она шуршала одеждами, зачерпывала воду какой-то выгнутой жестяной банкой, вполголоса жаловалась, что мыло не мылится, вода холодная, температура окружающей среды ничем не лучше, и будет замечательно, если несчастная девушка подхватит менингит!
Я терпеливо ждал, стараясь ни о чем не думать. Какое мне дело до того, что она там делала?! У меня другая жизнь, другие планы, и присутствующие в них не значатся!
– Можешь оборачиваться, – проворчала она. – Как я выгляжу?
– Как я, – не очень ласково отозвался я, отворачиваясь от окна. И сердце забилось неровно, на повышенной передаче, едва не вырвалось из груди! Она не выглядела, как я! Ольга стояла передо мной, в чем мать родила – стояла спокойно, опустив руки по швам, безотрывно смотрела в глаза, и только слабое подергивание нижней губы выдавало волнение! «И куда это мы так разделись?» – чуть не вырвалось. Но прикушенный язык отказался болтать всякий вздор, я поперхнулся, закашлялся. В горле пересохло. Я ведь не замечал, что Ольга – очень привлекательная женщина! Под ворохом одежд пряталось упругое тело с шелковистой кожей – просто невероятное для тех, кому за тридцать. Под шапкой – волосы, которые, если отмыть, весьма достойны и имеют приятный пепельный окрас. Под деланым пренебрежением и насмешливостью – истинное отношение ко мне…
– А почему ты го… – как-то тупо начал и снова поперхнулся.
– Я такой родилась, Карнаш, – тихо сказала Ольга. Я боялся признать, что между нами давно проскочила искра. Душа просила того, что мозг отказывался понимать! Но я в самом деле пуще жизни любил Маринку, я постоянно думал о ней, и чем ближе приближались мы к пресловутым Снегирям, тем больше меня охватывала нервозность, которую я насилу обуздывал. Но эта женщина без одежд, от которой я не мог отвести глаз…
В общем, я запутался, расписался в бессилии разобраться в своих чувствах. Она манила меня со страшной силой! Я вяз в ее спокойных грустных глазах. Страшно волнуясь, я потянулся к ней, она сладострастно вздохнула и закрыла глаза…
Мы рухнули на разбросанные по полу одежды. Я запоздало вспомнил, что не успел помыться. Ну, не успел так не успел, сама виновата. Я судорожно выбирался из куртки, из ватных штанов, которые стаскивал вместе с берцами, от многого другого, что не давало мне замерзнуть холодной осенью. А она в это время обнимала меня сильными руками, не отпускала, целовала в колючую щетину, распалялась, дрожала, как нетерпеливый автомобиль перед светофором…
Весь этот гадкий мир сложился в строку и исчез. Его больше не было. Существовала только женщина, с которой мы ругались, обменивались колкостями, бегали по городу уже два дня, а я не знал, что она такая…
– Послушай… – придя в себя, выдохнул я, – я глубоко извиняюсь, нашло что-то, но ты же сама хотела…
– Насколько глубоко ты извиняешься, Карнаш? – тихо смеялась Ольга, теребя мою щетину. – Ну-ка, покажи… Успокойся, мой хороший… – обжигало мне ухо ее горячее дыхание, – все, что было между нами, в этой бойлерной и останется… Возможно, я не права, но и меня какая-то муха укусила. Скоро мы об этом забудем, не волнуйся, мы пойдем искать твою Маринку, и если у вас с ней всё будет хорошо, ты меня больше не увидишь… Кстати, – она сделала большие глаза и разлеглась у меня на груди, – ты недавно хвастался, что пару дней назад у тебя был секс. То есть в ожидании большой любви ты время не терял.
– Не надо, Ольга, – замотал я головой. – Та женщина погибла через полчаса после секса, не надо о ней, это было далеко отсюда и в прошлой жизни…
– Прости…
Мы недоверчиво смотрели друг другу в глаза, и что-то входило в душу – большое, горькое, тягостное. Деваться некуда, это случилось. И еще одной проблемой на свете стало больше…
Мы освободили помещение через полчаса, какие-то пристыженные, толком не отдохнувшие, стараясь не смотреть друг другу в глаза. И только вышли за порог, как встали, пригвожденные к земле. Челюсти отпали от изумления. Они стояли напротив двери – наши «потеряшки» Кузьма и Молчун! Я провопил что-то победное, бросился к Кузьме. Но, подбежав, обнаружил, что происходит что-то странное. Кузьма был явно не от мира сего. Он стоял, пронзенный столбовой болезнью, проницал, как даун, параллельные пространства, чумазый, смешной. Он потерял где-то шапку, и слипшиеся волосы торчали в разные стороны, как у клоуна.
– Эй, ты чего? – Я толкнул пацана в плечо. Он качнулся и вернулся в состояние покоя. Озадаченный, я перевел взгляд на Молчуна. Ну, слава Богу, хоть с собакой все было в порядке. Пес загадочно поглядывал на меня, помахивал хвостом. Ольга оказалась права – умный пес нашел нас по запаху, да еще и умудрился притолкать сюда мальчишку! А теперь снимал с себя ответственность, позевывал, доставил, дескать, сами разбирайтесь. Непонятно, где их носило. Обоих с ног до головы покрывало какое-то ненавязчивое напыление – то ли пыль, то ли зола.
– Ведьмина плесень, – вздохнула Ольга. – Зацепила мальчонку. Ладно, хоть к Господу не отошел, Матрица не поглотила…
– Надежда есть? – ухмыльнулся я.
– Надежда есть всегда, – кивнула Ольга. – Она живет даже после нашей смерти. Гавкни ему что-нибудь в ухо. Вдруг сработает?
Я не придумал ничего умнее, как наклониться к пацану и проорать грозным командирским голосом:
– Рота, подъем!!!
Пацаненок вздрогнул, хлопнул глазами. Чумазая физиономия обрела осмысленное выражение. Он посмотрел на меня, как на последнего кретина, и прочистил грязным пальцем ухо.
– Ты чего орешь, мужик, я же не глухой?
Возбудился Молчун – встал на задние лапы, сложил передние ему на грудь и стал вылизывать грязную мордашку.
– Молчун, кончай, ну, что за телячьи нежности? – ворчал Кузьма, стряхивая с себя собаку. Подозрительно посмотрел на наши вытянутые физиономии. – Эй, вы чего? Белены объелись? Ну и рожи у вас.
– Кузьма, ты ничего не хочешь рассказать? – вкрадчиво осведомился я.
– Например? – Он нахмурился.
– Ну, где вы были с Молчуном битых три часа…
– А где я был? – недоуменно заморгал мальчишка. – Вроде прикорнул на минутку… А вообще не помню. – Он вопросительно уставился на собаку: – Слышь, четвероногий, где мы были?
– Ну, жесткач… – пробормотала Ольга.
– Ладно, Кузьма, проехали, – вздохнул я, – надеюсь, что когда-нибудь ты нам все расскажешь…

Уже смеркалось. Мы протащились вдоль «Богдашки» всего лишь несколько кварталов – при этом практически не общались, со скрипом волочили ноги. А у живописных развалин Ледового дворца спорта «Сибирь» натолкнулись на большую группу людей! Навстречу вышли трое изнуренных мужчин с автоматами. Обнаружив, что мы не питаем к ним агрессивных намерений, опустили оружие. «Люди, вы сошли с ума, – пробормотал один из них. – Не ходите на север, там вы пропадете». Мы не стали вступать в затяжные дискуссии, поинтересовались, можем ли провести ночь в их дружном коллективе. Они с тоской покосились на Молчуна, потом на наши физиономии, утверждающие, что мы собак не едим и другим не позволим, махнули руками – оставайтесь, Бог с вами. Только еды не просите, самим жрать нечего.
Эти люди были мирными «обывателями», не так давно сбившимися в табор. Они пришли из рабочего поселка Пашино, подвергшегося нашествию зараженных. В общине имелся боеспособный отряд из крепких мужчин – они и прикрывали отход женщин и стариков. Больше половины бойцов погибло, боеприпасов остался с гулькин нос, но с хвоста заразу стряхнули. Они целенаправленно шли в этот район. Кто-то посоветовал – дескать, на севере завод химконцентратов, там полная жуть в атмосфере и мутации на каждом шагу. На юге – гиблые аномальные зоны (включающие ту, в которую мы вляпались) – а вот между ними, на улице Богдана Хмельницкого, вполне безопасные кварталы. Тут не лютуют банды, не бегает зараженная публика. До Ледового дворца добралось порядка ста человек. Многие были ранены, другие страдали от болезней. Во дворце, по неизвестным науке причинам, уцелело северное фойе. В нем и обосновались люди. Когда мы вошли в ЛДС, в просторном помещении царили уныние и подавленность. Несколько мужчин укрепляли досками выходящую на улицу галерею. Люди ютились на полу, в ворохе тряпья, старых одеял. Кто-то сооружал помосты, чтобы не холодило от пола. На нас почти не смотрели, царила апатия – верный спутник эпохи. Здесь было довольно тепло – нагрели кострами. В дальней части вестибюля, за импровизированной занавеской, размещался лазарет. Стонали раненые и больные, струился запах гниющей плоти. Возможно, в группе были медики, но не было лекарств. «Отмучился, Петрович, Царство ему небесное, – бормотали монотонно из-за занавески. – Санек, зови мужиков, пусть уносят и хоронят, пока зараза не разбрелась».
Мы уже привыкли спать без удобств. Имелись лишние тряпки, мы не преминули ими воспользоваться. Молчун жалобно поскуливал во сне, я обнимал его, стоически терпел запах псины – как-то не хотелось, чтобы к утру моего приятеля съели. Кузьма уснул без задних ног. Поворочалась, повздыхала Ольга, тоже провалилась в сон, обняв автомат. Ворчали и кряхтели люди, отходя ко сну. Кто-то молился, кто-то жаловался на жизнь. Утробный вой – и тут же забубнила женщина, успокаивая мужчину: все в порядке, дорогой, это просто сон. Двое спорили о правильности выбранного места проживания. Один доказывал, что в этой дыре опасно, район неизученный, земля пропитана тяжелыми металлами и радиацией. А у оппонента был единственный аргумент: никак не понимаю, Викентий Петрович, как человек твоей комплекции может иметь собственное мнение. А первый зудел, как муха – то не так, это не эдак. Хотелось доползти до него, стукнуть по лбу или зачитать гениальные строки Михаила Светлова: «Пока мы жалуемся на жизнь, она проходит».
Но вскоре тип угомонился. Я с тоской смотрел на спящую Ольгу. Весь остаток дня она упорно делала вид, что меня не знает. Зачем же так? Сама ведь начала. А может, не стоит идти в Снегири? – с каким-то содроганием подумал я. Нужно ли гоняться за миражами, когда все, что тебе нужно, находится здесь и сейчас?
Мысль обживалась в голове, уже не казалась вздорной. С ней я уснул.
А проснулся, когда вновь разверзлись врата ада!
Дикие вопли, рычание, брызги крови! Не может быть, да сколько же можно! Лаял взбудораженный Молчун. Я подскочил, передергивая затвор автомата. Происходило что-то ужасное. В зыбком пламени костров, горящих по углам вестибюля, метались раскоряченные тени, набрасывались на людей, впивались в них клыками. Многие не успевали подняться, другие спотыкались о соседей, снова падали, кричали от страха. Паника достигла апогея, никто не понимал, что происходит. В этом районе не было зараженных! Они не могли напасть! К тому же посты, часовые должны были хотя бы выстрелить! Действительность оказалась шокирующей. Нападение было не извне, а изнутри, несчастных рвали в клочья свои же вчерашние товарищи! Ума, конечно, палата у местного руководства. Отступая из Пашино, люди тащили на себе не только раненых и страдающих «традиционными» заболеваниями, но и укушенных зараженными! Вместо того чтобы пристрелить или хотя бы изолировать… Надеялись вылечить? Уступили причитаниям родственников? В вакууме жили последние двенадцать лет?! Этой ночью «преобразились» не меньше двух десятков больных! Вырвались из огороженной зоны, разбежались по периметру, чтобы вырваться смогли немногие – и пошли кромсать своих близких!
– Ко мне… – шипел я, пиная Ольгу и Кузьму. – Вставайте, беда пришла…
Творилось что-то несусветное. К нам уже прорвались двое, я встретил их пулями. Фонаря не было, ориентироваться невозможно. Палить куда попало – положишь простых людей. Отшатнулась Ольга, когда к ней бросилось забинтованное чудище. Но что-то прочирикал Кузьма, метнулся болезному под ноги, а когда тот рухнул, я вдребезги разнес ему череп прикладом. Отдохнули, называется… Мы сбились в кучу, отходили к выходу, и если к нам кто-то кидался, валили его короткими очередями. А вокруг разворачивалось кровавое побоище. Еще вчера безжизненные, анемичные люди – сегодня обретали невиданную силу. Хрустели кости, ломались позвоночники, обрывались сдавленные вопли. Хлопали отрывистые выстрелы – люди с оружием пытались сопротивляться, но это были лишь слабые очаги. Кому-то удалось вырваться – он уносился прочь, крича от ужаса. У большинства просто не было сил куда-то бежать, и они находили свою смерть там, где спали. Пробиться к выходу не удалось, нас оттеснили в угол. С нами были еще какие-то люди. Из-под самого носа «новообращенный» упырь вырвал истошно голосящую женщину. Она умоляла: «Сережа, не надо, Сережа, не делай этого!!!» – и подавилась собственным криком. Я отправил упыря по адресу (тот свет, до востребования), ударом пятки вынес доску, которую недавно приколотили. Мы вываливались на улицу. Я за шкирку выбросил очумевшего Кузьму. Выскочил Молчун, стал метаться кругами. Ольга, хлюпая носом, строчила из автомата. Я схватил ее сзади за талию, выпали оба. За нами выбрались еще двое, но пробежали лишь пару метров – их смела группа зараженных, пустившаяся в погоню. Мы удирали по пустырю в неизвестном направлении. Восставали из мрака белесые руины кинотеатра «Космос». Ольга хрипела, что у нее кончились патроны. Я обернулся. За нами сплоченной кучкой неслись пятеро или шестеро. Просто спринтеры какие-то! Мы удалились от Ледового дворца уже метров на полтораста.
– Уходите, прикрою! – Я приотстал, сел на колено, чтобы руки не дрожали. Автомат выплюнул две пули и заткнулся. Дьявол! Из тесной группы кто-то выпал, покатился, волоча за собой клубы пыли. Остальные летели на меня – озверевшие, безмозглые, обладающие завидным аппетитом. У них в крови – если кто-то убегает, то нужно обязательно догонять. Я уже не успевал сменить магазин. До гранаты тоже не дотянуться…
Огненный цветок расцвел в гуще бегущих! Из «Мухи» саданули, сообразил я. Вурдалаков разбросало! Взметнулись комья глины. Мне в лоб ударил невесть откуда взявшийся огрызок сучковатой доски, и я опять потерял сознание…

Над головой мерцала широкая труба. За трубой – вторая. За второй – третья. За третьей это дело обрывалось, и начинался низкий потолок, на котором висели клочья сырой штукатурки. Такая же бахрома облепила стены, надо мной, дальше, везде… Изгибаясь под прямыми углами, трубы уходили вдаль, терялись за поворотом. Пахло сырой известкой и гнилью.
Буквально рядом проходил коридор, а я лежал в глубокой нише. В голове горела керосиновая лампа (ладно, не свеча) – просто роскошь в наше время. А через коридор – в нише напротив – потрескивал маленький костер. Оттуда неслась приглушенная речь.
Я привстал на локтях, дождался, пока замрет карусель в голове. У костра сидели двое. По бледному челу Ольги метались отблески костра. Какой-то тип, пристроившийся рядом с ней, а ко мне спиной, ворошил угли куском арматуры. Со спины он походил на лешего. Маленький, в лохмотьях, с сосульками на голове, торчащими в разные стороны. Чуть поодаль свернулись калачиками Кузьма и Молчун, спали беспробудным сном.
Разговор носил мирный характер, и я не стал делать резких движений. Негромко кашлянул, чтобы привлечь внимание к своей неброской персоне.
Мой призыв остался без внимания. Немудрено. Мы были не одни в этом подземелье. За стеной раздавался стук, кто-то монотонно хныкал, рассерженный голос грубо и хрипло вещал на командной ноте. Детские голоса перебивали, оправдывались. Детские?
Два извечных вопроса бытия: ГДЕ Я? и КТО ЗДЕСЬ? Я кашлянул громче, с вопросительными интонациями. Ольга вскинула голову. Ее лицо немного прояснилось. Она подобралась на корточках.
– Ну, наконец-то, не прошло и недели. Ты в порядке?
Я потрогал шишку на лбу. Болела, сволочь. Здоровая. В полчерепа.
Я открыл рот, чтобы ответить, что я всегда в порядке, но тут началось!
Уродливые коротышки выскакивали из закутков, окружили, загалдели. Я дар речи потерял от изумления. Появились взрослые. Тоже невысокие, одетые в рубище, страшноватые. Настолько же любопытные, как их чада. Уставились на меня и стали что-то живо обсуждать. Я различал отдельные слова, но в общую направленность беседы не вникал. Это были довольно странные мутанты. С телами у них все обстояло в порядке – проблемными зонами были головы. Они казались треснутыми, состоящими из двух недобитых половинок. Словно каждого из них в далеком детстве тюкнули топором по макушке, дали стечь мозгам, а образовавшийся разрез залили лаком. Разрез доходил до переносицы, дальше все было нормально. Впрочем, относительно: носы у уродцев отсутствовали, щелочки глаз окружала дряблая кожа, а рты, лишенные губ, практически не закрывались, и оттуда торчало все, что угодно, но не зубы. Разводы мелких морщин окончательно коверкали лица. И хотя на головах у аборигенов что-то росло, это не делало их привлекательнее.
– А ну марш отсюда! – воинственно рыкнул трескучий глас.
Толпу будто ветром сдуло. Мне понравилось: дисциплина – как в войсках древности (некоторых). Все знают, кто вожак стаи и чье сало лучше не есть.
Ольга присела на корточки, взяла мою руку.
– Лежи уж, Карнаш, а то вид у тебя какой-то бледный. Сейчас тебя покормят, и все будет хорошо. Можешь познакомиться – Борис Гурьянович, наш добрый ангел. Он из местных. Следил за людьми, оккупировавшими Ледовый дворец, и спас наши жизни. А еще он любезно согласился довести нас почти до места назначения. Представляешь?
Я вздрогнул.
– Надеюсь, мне не надо вставать, собираться?..
Она не заметила болезненной иронии.
– Лежи, лежи. Сейчас принесут покушать…
«Добрый ангел» был страшнее 12-балльного землетрясения. Его физиономия состояла из отдельных сегментов разных оттенков и толщины, была приплюснута и разрезана не до переносицы, как у сородичей, а до самого рта, благодаря чему отверстия, символизирующие ноздри, оказались на разных берегах застывшей реки с крутыми обрывами.
– Здорово, приятель, – проскрипел урод, нависая надо мной зловещим гоблином. Рот оскалился в дружеской улыбке, наружу вылезли два желто-зеленых клыка.
Я сглотнул.
– Здрасьте…

Меня кормили почти съедобным мясом. Пусть со специфичным ароматом, но в меру жующимся и прожаренным.
– Наворачивай, наворачивай, – добродушно пыхтел Борис Гурьянович, поглядывая на меня без всякой неприязни. – И не спрашивай, что это – все равно не скажу. Но дам подсказку – не собака и не человечина.
Я глотал кусок за куском, совершенно не переживая, как они поведут себя в желудке. А Борис Гурьянович скреб трещину на макушке и тихо ворковал:
– Подруга тут твоя спросила – кто мы такие? Можно подумать, по нам не видно. Живем тут уже двенадцать лет, обустроились, злых людей не пускаем, семьями обзавелись. Неподалеку был завод химконцентратов, самый таинственный в Новосибирске – я, кстати, работал на нем начальником участка – в цехе, изготавливающем тепловыделяющие сборки. Это такие штуки, которые загружаются в ядерные реакторы – то самое ядерное топливо. Так что ничего в нем таинственного не вижу. После землетрясения здесь люди гибли тысячами – завод буквально на воздух взлетел. Диоксид урана и промышленные химикаты, как снег, падали. Взрывались ТВС, водородные печи. Какую тут только хрень не производили – топливо для реакторов, литий, те самые химконцентраты, технический водород и технический кислород, химические источники питания и даже хоккейные клюшки… Мутации у тех, кто выжил, начались примерно через месяц. Иммунитет заполучили, но с каждым годом все меньше на людей походили. Бабы, мужики – всех колбасило и калечило. Кости укорачивались, теряли в весе. Головы раздувало, черепа трещали, как арбузы. Многие не выдерживали, умирали… И дети такие же пошли. – Уродец горделиво ухмыльнулся: – Зато нормальные дети, не идиоты какие-нибудь, у людей и таких нет. И мы нормальные, надежно мазу держим в районе. Чужаков не любим. А в «Сибири», кстати, человек пятнадцать выжило – отступили через «Шанхай» на Ипподромскую. В следующий раз умнее будут, дай им Бог спокойствия. Зараженных наши парни всех повыбили, ни один не ушел…
– Слушай, Борис Гурьянович, – решился я, – а в Снегирях точно имеется колония?
– Жили там раньше люди, – кивнул мутант. – Но что с ними нынче – знаешь, друг, я без понятия. В город они не приходят – во всяком случае, через нашу радиоактивную зону не суются. Честное слово, не знаю, парень. Лично мне плевать, живет там кто-то или нет.
– Странно как-то, – пожал я плечами. – Ходят слухи, что там процветает колония. И как это сочетается с соседством твоего завода? Ведь стоит подуть ветру…
– Кстати, сочетается, – подумав, заверил Борис Гурьянович. – В зоне, где мы находимся, ветер дует только северный. Особенность такая у здешних мест. Роза ветров, загадка природы, все такое. За двенадцать лет ни разу не припомню, чтобы дул другой. А северный ветер Снегирям не помеха, они ведь севернее завода.
Мы молчали. Где-то журчала вода, в соседних нишах переругивались члены большого семейства. Пахло плесенью и дымом. Я поймал себя на мысли, что здесь не плохо, можно жить. У мутантов все под контролем, друг за друга стоят горой, глядишь, и расплодятся назло зараженным и прочей нежити.
Далее разговор перескочил на прикладные темы. Перешли к техническим вопросам. Я уяснил – Борис Гурьянович действительно согласен подбросить нас с Ольгой до нужной точки в пространстве, и, что особенно радовало, самым безопасным путем – подземными коммуникациями. Я воспрянул духом. В носу уже першило предчувствие родной канализации, когда выяснилось, что наш новый знакомый пусть и славный парень, но работать даром не обучен. И если мы дадим ему один из автоматов и поделимся боезапасом, то он сочтет это достойным вознаграждением и готов навеки зачислить нас с Ольгой в почетные списки своих друзей. Зачем нам оружие в дружелюбных Снегирях? А он последний разовый гранатомет извел, чтобы вытащить нас из дерьма. Остались несколько охотничьих ружей, но какой с них практический толк?

Целая компания вызвалась нас проводить. Правда, их мужественного порыва хватило от силы на полчаса. Когда подземные коммуникации заметно сузились, уродцы стали отпочковываться, и в итоге остались мы да Борис Гурьянович.
Факелы, обмотанные тряпьем и пропитанные едкой жидкостью, весело горели, освещая дорогу. Подземный тоннель сузился, пришлось протискиваться боком. Тянулись ответвления, ниши, воздухозаборы, а потом тоннель превратился в солидный коллектор, где можно было не только идти, но и подпрыгивать. Мы едва поспевали за проводником. Мутант ориентировался в подземных лабиринтах лучше, чем в собственном доме. Несколько раз пришлось воспользоваться винтовыми лестницами, соединяющими уровни подземелья, а однажды Борис Гурьянович надумал «срезать», и я застрял в узкой трубе, откуда Ольга вытаскивала меня за ноги, кряхтя и иронизируя.
По моим расчетам мы прошли несколько километров, когда мутант оптимистично бросил через плечо:
– Подходим.
И весело шикнул на каких-то тварей в боковом коридоре. Твари брызнули врассыпную. Ольга за спиной испуганно ойкнула, а я невольно задумался: а кого мы ели час назад? Ерунда, конечно. Главное, не что ешь, а как приготовишь…
Последним перевалочным пунктом нашего путешествия стал вертикальный ствол, обложенный обветшалой кладкой. Наверх вела сварная лестница, вмурованная в кирпич. Наверху завывал ветер. Сколько мы ни светили факелами, видели только черноту. Но Борис Гурьянович был уверен в себе.
– Прибыли, это тот район, что вам нужен. Дальше пути нет, завалило канализацию. Здесь улица Столетова, за ней гаражи, потом Курчатова, а там и ваши Снегири. Наверху крышка колодца, ступайте с Богом.
– Спасибо, Борис Гурьянович, – улыбнулась Ольга.
– Да ладно, – отмахнулся мутант. – Не за спасибо работаем. Будете в наших краях, забегайте. Не грусти, парень. – Мутант по-свойски врезал мне по плечу. – Что-то физиономия у тебя кислая. Ну-ка, сделай уши торчком…
Он уходил, шаркая грязными обмотками, уносил с собой чадящий свет. Я угрюмо смотрел, как он уходит. Почти по-человечески вздохнул Молчун. Печально посвистывал Кузьма, давно переставший чему-либо удивляться.
– Проснись, мужик, – раздалось откуда-то сверху.
Я задрал голову.
Ольга висела на лестнице в паре метров от пола и смотрела на меня своим фирменным взглядом. Я бы обозвал его «Ирония в печали». По ее физиономии скользили блики от факела. Она казалась маской внеземного создания.
– Давай поговорим, – сказал я. – Мы можем никуда и не ходить.
– Ну, ты даешь. – Она расстроенно покачала головой: – А как же беззаветная любовь? А ничего, что мы уже почти пришли? – И стала карабкаться вверх.
Я перебросил автомат за спину, перехватил факел и подсадил Кузьму. Взял под мышку покорного Молчуна и полез за ними.

Мы вынесли крышку люка. Она покоилась в пазах кирпичного творила и пока не вросла в опору. Мы выбирались на поверхность этой горем убитой планеты…
Дул сильный северный ветер, тащил на юг клочья сизого дыма, похожего на облака. Мы сбились в кучку, настороженно озирались, готовые в случае опасности нырнуть обратно в колодец. За спиной, над мертвым городом, висела непроницаемая мгла. На севере дымка разглаживалась, поднималась выше, и видимость там была значительно лучше. Северные предместья мегаполиса, похоже, пострадали меньше, нежели весь город. Неисповедимы направления подземных толчков. Если за спиной все было перепахано, если не было НИЧЕГО на месте микрорайона Родники, соседствующего со Снегирями, то там, куда мы направляли свои стопы, пейзаж не отличался унынием. Мы стояли на вершине покатой возвышенности, с которой хорошо просматривались северные окраины. Вершины раньше не было – она набухла, как чирей, разорвав улицу Столетова. Нас окружали остовы неказистых зданий, засыпанные пылью и пеплом. Здесь, видимо, пылали пожары – район был газифицирован. Чуть ниже – гаражный кооператив, далее – иссушенная пустошь, череда оврагов и косогоров, а еще дальше – просматривались остовы высоток. Их было много, понастроили к 2016 году немало, район развивался семимильными шагами, как грибы, росли школы, детские сады, торговые центры. Город в городе, жилой район Снегири… Я всматривался в эти высотки, чувствуя, как першит в горле. Далеко не все из них выглядели поврежденными, хотя и разрушений там, по-видимому, хватало. Неужели дошли? Отчего же в душе такая неразбериха?
– Смотрите, – внезапно встрепенулся Кузьма и выстрелил пальцем. – Там за домами… что это?
Мы напряженно вглядывались. За Снегирями, по идее, обрывался город, начинались поля, перелески. Но сейчас там было что-то другое – сплошная, огромная, мерно вздымающаяся гладь серо-стального цвета. Она заполняла все пространство на севере и востоке, была везде и казалась какой-то странной голой равниной, живущей по законам, отличным от законов природы.
– Это море, Кузьма, – зачарованно пробормотал я. – Самое настоящее море… Только пресное.
– Да, ходили слухи… – тихо сказала Ольга. – Подземные толчки между нами и Кузбассом носили такой характер, что буквально лопались тектонические плиты… Разверзались недра, опустилась равнина, образовался гигантский котлован, куда и хлынули воды… Обское море просто перетекло сюда – именно это и спасло наш город от тотального наводнения… Плюс грунтовые воды, мелкие и относительно крупные реки – теперь они все втекают в эту лужу. Люди говорили, что это море простирается на сотни километров, что оно затопило Кемерово, которое сползло в котлован…
– Послушайте, вы бы не умничали, а? – жалобно протянул Кузьма. – А просто объясните на пальцах – что такое море?
– Это очень много воды, Кузьма, – «на пальцах» объяснил я.
– Больше, чем в нашей Оби?
– Глаза протри, – посоветовал я. – Конечно, больше.
– Похоже, кто-то уже не рвется к своей любимой, – тихо проговорила Ольга, пристально поглядывая в мою сторону. – И почему, интересно?
И почему я разозлился на ровном месте? Ведь я же прекрасно понимал, что творится у нее в душе!
– Неправда, – отрезал я. – Кто-то очень рвется к своей любимой. У него аж зубы сводит от предчувствия долгожданной встречи. Если хотите, оставайтесь, а я пошел.
Я вскинул автомат на плечо и зашагал, посвистывая, с вершины холма навстречу собственному счастью.
Дорога оказалась долгой и тернистой. Овраги, буераки, вывернутые пласты земли. Долгое путешествие вдоль гаражного кооператива – мимо слившихся с природой остовов автомобилей, разбитых бетонных секций, заносимых пылью, выбеленных ветрами человеческих костей. Часть пути мы проделали по пади оврага, едва не пав жертвами саблезубого лающего воинства – несколько диких собак весьма колоритной внешности, худые, с ввалившимися ребрами, выскочили на гребень оврага, но пары пуль хватило, чтобы их отогнать. Эти «гадкие койоты», видимо, неплохо разбирались в огнестрельном оружии. Пришлось наращивать скорость, сбивать их со следа. А Молчун, в котором все чаще проявлялись задатки настоящего мужчины, бдительно охранял наш отход и принимал профилактические меры, скалясь и рыча в пустое пространство. До парковки на улице Курчатова, которую венчал памятник перевернутому «Хаммеру», оставалось метров семьдесят, из дымки вырастали каменные джунгли, когда всё и стряслось! Вспышка, хлопок, и ослепительный яркий свет прожег роговицы глаз. Мне под ноги бросили световую гранату! Я не ослеп, но зрение временно угасло, и мир перевернулся! Зачем?! Мы не желали никому зла! Нас окружали какие-то люди, отрывисто перекликались мужчины – это был один из замаскированных блокпостов местных колонистов. Меня грубо сбили с ног, отправили в нокаут – я рухнул на колени, вытрясал звон из ушей. Послышалось рычание, прогремела автоматная очередь – и как ножом по горлу собачье скуление! Пыхтел Кузьма, вырываясь из цепких объятий. Взвизгнул тоненьким голоском:
– Дяденька, я свой! – произошла короткая заминка, что-то рухнуло, покатилось, истошно завопил мужчина – так визжат, когда прилетает ногой в паховую область. Кузьма умел постоять за себя. Но это лишь добавило ярости местным – с гневными воплями они набросились на мальчонку, и все это, судя по звукам, плохо кончилось.
– Кретины, что вы творите, мы вам не сделали ничего плохого! – голосила Ольга. – Убери свои клешни, вонючка! Мы же к вам пришли, как к порядочным! Карнаш, я тебя прибью, куда ты нас привел?!
Я взревел от охватившего меня негодования, с ревом подпрыгнул. В глазах бесилась цветомузыка, но я чувствовал, что сзади кто-то стоит. Я ударил его локтем – напористо, с душевным подъемом, вложив в удар весь вес своего тела. Это был один из лучших моих ударов! Оппонент переломился, как кирпич, разбитый каратистом, даже охнуть не успел. Я чувствовал каждой клеточкой кожи, что на меня уже летят! И рыбкой подался вбок, покатился по земле, отбивая незащищенные места (у меня в эту минуту ВСЕ места были незащищенные!). Выдалась минутка, чтобы проорать:
– Мужики, прекращайте! Мы пришли к вам через весь город! Мне нужна Марина Черкасова, я ее жених!
Но носок армейского сапога уже летел в висок. Дрогнул мир, словно картинки посыпались со стены. Однако прежде чем унестись по спирали водоворота, я различил повелительный женский окрик:
– Эй, недоумки, не убивайте его!

В последнее время я только и делал, что терял сознание. А приходил в себя и сильно удивлялся. Так и сегодня. Но с каждым разом после этого месива было всё труднее восстанавливать силы и крохи здравого рассудка. Меня мутило и рвало, сознание работало лишь частично. После жесткого насилия над глазными нервами зрение шалило, я видел плохо, картинка перед глазами мутнела и расплывалась. Приходилось напрягаться, чтобы что-то различить. Жестко скрученная веревка сдавливала горло. Я попытался ее ослабить – не получилось, только хуже стало. Кашель продрал горло. Ничего себе движение в сторону гражданского общества! Но я был упрямый, как осел, я не стал лежать без дела. Я поднялся с холодного пола, сделал шаг вперед… и чуть не задохнулся! Я рухнул на колени, схватился за веревку, стянувшую шею, с хрустом повернул голову. Поводок был довольно короткий. Другой конец каната при помощи стальной оплетки крепился к кронштейну, вмурованному в стену. Я был привязан, как собака!
Отдышавшись, частично восстановив мысли и память, я принялся осматриваться, стараясь не потакать эмоциям. Я находился в большом, практически пустом зале. Потолок представлял собой витраж. Давненько я не видел ничего подобного. Впрочем, последствия землетрясения ощущались и здесь – многие стекла в перекрестиях стальных балок отсутствовали, их заделали досками и листами жести. Торговый центр «Голден Парк», – мелькнула подсказка. Единственное приличное место для покупок и развлечений в Снегирях и соседствующих с ними Родниках. Один из залов вместительного комплекса. Похоже, разрушения здесь были минимальные, все лишнее, включая торговое оборудование, убрали. На уровне третьего этажа имелась галерея, связующая зал с другими помещениями. Вниз спускались две лестницы – одна была неподалеку от меня, другая напротив. Здесь присутствовали какие-то люди, я старательно помещал их в фокус. Грудились вооруженные мужчины в мешковатом, но чистом камуфляже – все, как один, коротко стрижены, идеально выбриты. Нормальные человеческие лица – я бы даже сказал, какие-то затравленные. Они негромко переговаривались, не глядя в мою сторону. Я скосил глаза влево, скосил вправо. Три стены (я находился в центре) были украшены аналогичными кронштейнами на уровне пояса, к которым крепились веревки. Похоже, в этом зале частенько держали пленников, не заостряясь на гуманном к ним отношении. В настоящее время были привязаны только трое, включая меня. Я почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза. У стены слева валялся Кузьма. Он, кажется, был без сознания, на затылке красовалась здоровая шишка. Справа растрепанная Ольга – она сидела на коленях, обмякшая, вялая, пустым взглядом смотрела в пол.
Я попробовал ее окликнуть. Но похоже, меня лишили дара речи – я что-то прокудахтал и надрывно закашлялся, отчего в голове разразился фейерверк. Мужчины обернулись, но тут наверху хлопнула дверь, послышались женские голоса. Одна из дам непринужденно смеялась. По лестнице напротив спускались смутные фигуры. В этом было что-то необычное – достаточный повод, чтобы навести резкость. По ступеням сходили длинноногие фигуристые женщины! Они отлично смотрелись, у них сегодня было приподнятое настроение, они энергично обсуждали свои женские проблемы. Их галдеж сливался в невнятную, но приятную для уха какофонию. Я уже тысячу лет не видел сексуальных и беззаботных женщин! Я не верил своим глазам. Но это не была галлюцинация. В зал спускались сексапильные барышни с распущенными волосами, одетые во что-то облегающее, с элементами армейского стиля, в щеголеватых сапожках на высоких каблуках! Их лиц я пока не различал – лишь мутные пятна. И мужчины, столпившиеся внизу, как-то подобрались, сделались озабоченными, прекратили разговаривать. Первой спустилась стройная шатенка с бюстом четвертого размера. Она прекратила хихикать, осмотрелась, что-то бросила плечистому мужику. Тот учтиво отозвался – как бы даже не подобострастно, смастерил гримасу, показывая в мою сторону. Рыжая проследила за его взглядом и что-то злобно прошипела собеседнику. Тот попятился, залебезил. «Матриархат какой-то», – недоуменно подумал я. Дальше было еще хуже – рыжая окончательно рассердилась и отвесила мужчине пощечину! У того с чувством собственного достоинства были проблемы – вместо того чтобы двинуть нахалке по физии, он смертельно побледнел и начал оправдываться. «Алиса Павловна, это недоразумение, – различал я отдельные слова. – Это приказ Анжелики Викторовны, я не виноват…» Остальные мужчины не вступились за товарища – стояли, как прибитые, потупившись в пол.
Горячий пот струился по лбу, щипал глаза. Абсурдность происходящего наводила на мысль о том, что я сплю. Дамы неторопливо спустились в зал. Две остались на галерее. Приняли расслабленные эротичные позы, оперлись на ограждение, положив на плечи укороченные «спецназовские» «Кипарисы». Сверху они прекрасно могли всё видеть. А делегация из привлекательных амазонок совершила вояж по залу. Сначала они подошли к Кузьме, который очнулся и поглядывал на них волчонком. Потом к Ольге, которая окончательно потеряла интерес к жизни и ни на что не реагировала.
– Совсем расклеилась бедняжечка, – услышал я приятный, но довольно грубоватый голос – он принадлежал не рыжей. – Отвести ее в девятый блок, пусть полежит, посмотрим, получится ли из нее что-то доброе. Мужчины, не спим, не спим, слышали, что я сказала?! – Говорящая похлопала в ладоши, и двое мужиков в мешковатом обмундировании, сорвавшись с места, бросились к Ольге. Отвязали ее, схватили под локти, поволокли к лестнице. Ольга не сопротивлялась, такое ощущение, что у нее отказали ноги. Ее подняли наверх, протащили мимо амазонок с автоматами, которые с любопытством проводили ее глазами, втолкнули в какую-то дверь.
– Мальчишку – в карантин! – начальственным тоном распорядилась дама. – Не верю я в его перевоспитание, был бы он помоложе годика на четыре… Ладно, разберемся.
Еще один послушный исполнитель бросился к Кузьме, но тот уже был наготове. Быстрая возня, мужчина завизжал, отшатнулся от мальчишки. Из прокушенной артерии на запястье фонтаном хлестала кровь! Он корчился от боли.
– Получил, засранец?! – торжествующе воскликнул Кузьма и потряс кулачком. – Подходите еще, суки, приласкаю! – Он хищно оскалился, с губ пацана стекала кровь.
Женщины дружно засмеялись. Кто-то картинно зааплодировал. Немедленных репрессий, как ни странно, не последовало. Пострадавшего увели – он вел себя смирно, не ругался в присутствии дам.
– Браво, Гаврош, он знает свои права! – отсмеявшись, заключила начальница. – Вот дуралей, теперь он точно напросился… Ладно, оставьте его, пусть пока посидит, зубами пощелкает…
Ко мне приближались колышущиеся силуэты. Мне было трудно дышать. Я поднялся на колени, чтобы встретить их во всеоружии. Снаряд разорвался в голове, я стиснул зубы, чтобы не застонать. Картинку перед глазами заволок туман. Напротив меня остановилась статная высокая женщина в облегающих одеждах. Волосы, черные как смоль, красиво растекались по плечам. Заструился аромат приятных духов. Она задумчиво постукивала изящной палочкой по отвороту глянцевого сапожка. Я тяжело задышал. Впрочем, нет, не то… Женщина нагнулась, лицо ее приблизилось, обрело резкость, она разглядывала меня с любопытством. Дама оказалась не такой уж молодой, как ее фигура. Скуластое, резко очерченное лицо, выщипанные брови, глаза пронзительно карие, губы выкрашены яркой помадой. Ей, возможно, было под сорок – самое время молодиться и заботиться о собственной внешности.
Я молчал, резонно рассудив, что слова уже не властны над ситуацией. Да и трудно было говорить. Она не проявляла враждебных намерений, обозрела меня с ног до головы, утолила любопытство. Потом распрямила спину, задумчиво постучала стеком по плечу.
– Ну, не знаю, дорогая, – донеслось между взрывами в голове. – Я не спорю, у тебя, возможно, есть вкус, но чтобы принести такую жертву, гм, искусству…
Брюнетка отошла, приблизилась еще одна – на этот раз блондинка (явно крашеная, выдавали темные глаза), присела на корточки напротив меня. Она смотрела очень пристально, потом вытянула руку, погладила меня по голове.
– Бедненький мой Алеша… Ну, здравствуй, дорогой. Как же давно мы с тобой не виделись…

Слезы брызнули из глаз. Я расклеился, как кисейная барышня. Та женщина, что являлась мне во сне уже двенадцать лет, которую я считал заживо погребенной, к которой шел через весь город, напичканный опасностями, сидела передо мной и сочувственно гладила по голове! Она почти не изменилась, только клятые морщинки в уголках глаз и рта говорили о прошедших годах. Я снова тонул в ее глубоких, как озера, глазах, меня трясло, поднималась температура. Почему блондинка? Да ладно, какая разница? Дыхание стопорилось. Я пришел к ней! Теперь все недоразумения разрешатся, у нас все будет хорошо! Я невольно подался вперед, натянулась веревка, сдавив шею – я испытал какое-то наркотическое удушье. Моя Маринка – а это, ей-богу, была она! – даже не шевельнулась, лишь удивленно приподняла брови.
– Марина, развяжи меня… – захрипел я, давясь словами и слюной. – Мы пришли с миром… Я не знал, что ты жива, а когда узнал об этом от Александры Васильевны, бросился к тебе через весь город – она сказала, что ты можешь быть в Снегирях… Не могу поверить, развяжи меня, я все объясню…
– Разумеется, дорогой, потерпи немножко. – Она продолжала гладить меня, как котенка, стараясь при этом сохранять дистанцию. В глазах ее мелькнуло сомнение, она не могла на что-то решиться. – Ты сиди, Алешенька, сиди, не волнуйся, теперь все будет хорошо. Я тоже часто о тебе вспоминала, ведь ты у меня был единственный, неповторимый, суженый… Знаешь, дорогой, – она печально улыбнулась, – я думала, что ты найдешь меня раньше, всё ждала тебя…
– Но так уж получилось, прости, я был уверен, что ты погибла… Послушай, милая, что тут происходит? Я уже ничего не понимаю…
– В тот памятный день, мой милый, когда ты уехал к своим родителям, мне позвонили с работы, срочно вызвали – случилась чрезвычайная ситуация, с поезда сняли двух обкуренных беспризорников. К твоему возвращению я рассчитывала уже быть дома. Только успела перебежать привокзальную площадь, как все и началось… Меня придавило какой-то тумбой, очнулась через несколько часов, в темноте, меня вытаскивали из завала, вокзала больше не было… Как в бреду, голова трещала, мыслей никаких. Я оказалась в компании студентов НГТУ – до землетрясения они поджидали автобус, чтобы уехать в общежитие. Я окончательно пришла в себя только через несколько дней, совсем в другом районе, где бы я тебя искала? Началась другая жизнь, Алешенька, пришлось обрубить все концы, связующие со старой… Долгие скитания – ну, что я сейчас об этом буду рассказывать?.. Три года назад мы пришли сюда. Это не такая колония, как все остальные в городе. Здесь нормальная жизнь, строгий порядок, неприступная оборона, имеется электричество, водопровод и все связанные с ними блага. Даже бледное подобие Интернета – хотя никакой это, конечно, не Интернет, а локальная сеть… Людей со стороны мы стараемся не принимать – это связано, в первую очередь, с безопасностью и недопущением проникновения заразы.
– Мы не заразные…
– Я знаю. Имеются несколько способов визуального определения – болен ли человек. А также углубленное медицинское обследование. Но это не важно, Алешенька… Здесь оптимальное число жителей – ровно столько, сколько нужно. Порядка трех тысяч. Море в двух шагах – есть пристань, мы держим небольшой флот – для путешествий, так сказать, за море… Постоянная занятость населения, нормальное медицинское обслуживание, рыболовецкий промысел, строгая дисциплина во всем, что касается обороны, работы и быта. Это оазис счастливой жизни в мертвом мире, мой милый. Возможно, когда-нибудь именно отсюда начнет возрождаться если не планета, то Сибирь. Но это будет нескоро. Мы должны максимально укрепиться.
– Но ваши порядки…
– Ах, ты об этом… – Она доверительно подвинулась ко мне, и я опять задышал неровно. – Здесь правят женщины, как ты верно заметил. Эра мужчин закатилась – они слабаки, недотепы и тупицы. Мужчины – это рабочая сила, прислуга, патрулирование и отчасти военные операции. К ответственным делам их привлекают редко – имеется эффективный и хорошо подготовленный женский батальон. Эксперимент века, Алешенька. Мужчинам даже в голову не приходит вернуть прежний порядок вещей – когда они были главными, думали за нас и принимали решения. Они – никто, они готовы подчиняться и унижаться, лишь бы выжить. И как же грустно, что элементарные истины мы постигаем так поздно… – холодные льдинки заблестели в глазах моей возлюбленной. – Мне очень жалко, Алеша, что ты оказался в этом месте. Ты не виноват, ты ведь даже не догадывался…
– Марина Владимировна, вы скоро закончите? – вкрадчиво спросила стоящая неподалеку брюнетка со стеком. Похоже, она немного нервничала.
– Мы уже закончили, Анжелика Викторовна.
Марина больше не смотрела мне в глаза. Она поднялась, подошла к брюнетке, обняла ее и впилась своими губами ей в губы! Брюнетка благосклонно приняла ласку, расслабилась, сладострастно застонала. А меня чуть не стошнило!
Впрочем, любовные игры не затянулись. Марина отстранилась от «боевой» подруги, смущенно кашлянула. Заулыбались бабы, толпящиеся рядом. Отрывисто гоготнула рыжая бестия Алиса Павловна. Брюнетка кокетливо улыбнулась, поправила прическу. Ее переживания оказались напрасными.
– Увести и расстрелять, – суровым голосом, ткнув в меня пальцем, объявила Марина. И от кучки мужчин, робко прячущих тела на другом конце зала, отделились двое, потрусили в нашу сторону.
Раскаленная кочерга вонзилась в голову! Сказать, что я растерялся, это ничего не сказать. Боже, Маша, как же ты была права! – Я вспомнил соседку, которую пристрелил вооруженный до зубов каннибал. Она ведь видела насквозь мою невесту, знала, что за демоны в ней таятся, им нужен лишь повод, чтобы выбраться наружу! А я был ослеплен любовью, слушать ничего не хотел…
– Марина, ты что? – выдавил я. – Ну, не хочешь, чтобы мы тут были – мы можем уйти…
– Не прокатит, Алеша. – Марина поджала губы и безжалостно посмотрела мне в глаза. – Прошлое ушло, его нет и никогда уже не будет. Меня устраивает настоящее. А ты ломаешь мой уклад. Я буду знать, что ты где-то есть, и придется постоянно о тебе думать. Ты проблема, Лешенька, а я не хочу, чтобы были проблемы. Думаешь, мне не жаль, что так происходит? Мужчины, ну кто вас так учил бегать?! – рявкнула она, сверкнув глазами. – Хотите тренироваться до вечера?
Я решил, что буду защищаться. Пусть знают, что остались в мире мужчины, способные постоять за себя! Двое уже подбегали – готовые исполнить любую прихоть своих безумных начальниц. Я сжал кулаки, этих двух я сделаю даже со сдавленным горлом…
– Вы, падлы, не трогайте его! – махал кулаками и рвался с привязи Кузьма. Молодец, пацан, дави их авторитетом…
И тут на галерее над моей головой заработал пулемет!

Он грохотал, как батарея гаубиц! Уши заложило, воцарилась неразбериха. В гулком зале, где не было ни мебели, ни обстановки, это было запредельно громко! Я ошалел от изумления, да и остальные… Первая очередь пропорола амазонок, прохлаждающихся на галерее напротив. Обе выронили автоматы, одну отбросило к стене, другая свесилась через перила и повисла, как выстиранное полотенце. Затем невидимый пулеметчик ударил по группе мужчин под галереей – те не успели разбежаться, метались, застигнутые врасплох, валились, нашпигованные свинцом. Двое бросились к выходу, не добежали… Пулеметчик входил в раж, выплескивал ярость вместе с боезапасом. Теперь он перенес огонь себе под ноги, косил ошеломленных амазонок. Те разбегались с таким визгом, будто увидели мышь! Двое мужчин, уже собравшихся со мной разделаться, вскинули автоматы… и задергались, как исполнители экзотического танца. Рухнула в пол лицом рыжая Алиса Павловна. Брюнетка Анжелика Викторовна получила пулю в плечо, скривилась, потянулась к кобуре, висящей на поясе – и повалилась навзничь с необычайно выразительным лицом и пробитым черепом. Две девицы под окном успели выхватить пистолеты, произвести несколько выстрелов, но их буквально порвали пули. Другая пара, петляя, уносилась к выходу, но пулеметчик работал без перерывов – долбил им в спины, пока они не попадали. Марина с помертвевшим от страха лицом бросилась ко мне, чтобы прикрыться мною. Но что-то нашло на меня – я оттолкнул ее от себя. Она упала на спину, вскочила рывком, без помощи рук (она и раньше посещала гимнастический зал) – и забилась в судорогах, когда ее стал рвать свинец…
Я таращился в мертвые, охваченные ужасом глаза своей любимой, не мог собраться с мыслями. Как-то странно мы с ней встретились после долгой разлуки… Из оцепенения вывел грохот падающего с перил пулемета. Ленту отработали, в этой куче железа больше не было нужды. Гремел по лестнице пулеметчик. Я спохватился, подался вперед, насколько позволяла веревка, подтащил за ноги мертвую Марину. На поясе у нее болтались ножны, усеянные приклеенными бусинками. Какая трогательность, право слово. Этим бабам лишь бы что-нибудь украсить… Я выхватил длинный нож, стал резать веревку, сдавившую горло. А в зал со ступеней уже спрыгивал пулеметчик. Какой там пулеметчик – пулеметчица! Взбешенная Ольга, она буквально лучилась яростью – волокла на себе два автомата Калашникова. Я невольно залюбовался ею.
– Как я зла… – бормотала Ольга. – Кто бы знал, как я зла… Что смотрим, глупо улыбаемся? – заорала она на меня. – У кого тут неурожай здравомыслия? Держи! – Она швырнула мне автомат. – Дьявол… – Ловко развернулась, уловив движение, разразилась очередью, и раненая девица в бахроме и коже, потянувшаяся к пистолету, уронила голову.
– Но ты же была никакая… – тупо пробормотал я.
– Притворялась я! – рявкнула Ольга. – Ибо умная! А только они меня вывели, я показала им кузькину мать!
– Эй, дяденьки и тетеньки, вы, главное, про меня не забудьте… – забормотал, услышав свое имя, окончательно охреневший Кузьма.
– Держи! – Я швырнул ему нож по полу. А сам помчался к трупу ближайшего мужчины, стал распихивать по карманам снаряженные магазины.
– Живо! – орала Ольга, топая ногами. – Они уже идут! Это невероятно, Карнаш! – сменила она тему, уставившись на мертвую Марину. – И вот эта сучка – твоя любовь до гробовой доски?! О, боже! – Она схватилась за голову. – Куда я попала? Я прибью тебя этой самой доской, Карнаш! – взревела она. – Какие же вы, мужики, тупые!
А она неплохо смотрелась бы в компании амазонок, – машинально отметил я. – А, главное, у Ольги была такая возможность, но она ей не воспользовалась.
Снаружи уже топали, распахнулась дверь, и в зал ворвалась женщина и несколько мужчин с глазами навыкат. Я не дал им возможности оценить ситуацию – разнес их в щепки и выбросил пустой магазин.
– Молодец, – примирительно буркнула Ольга. – Хоть на что-то еще способен.
Метался Кузьма, не зная, куда бежать.
– На лестницу! – указала вверх Ольга. – Там мы можем до упора играть в пятнашки, я уже выяснила. Там даже парочка оружейных складов…
Мы бежали по бывшим торговым залам, по каким-то складским и вспомогательным помещениям. За спиной орала погоня мужскими и женскими голосами. Торговый центр был довольно вместительным. И он до сих пор оставался многофункциональным! Падали на колени какие-то рабочие в спецовках с гладко выбритыми лицами (насильно заставляют бриться?), умоляли не убивать. Из примыкающего коридора выскочили две разгневанные фурии при полной амуниции, я срезал их «крылатой» очередью (а Ольга добавила пару крылатых фраз), и они долго катились по лестнице. Больше всего на свете ненавижу стрелять в женщин, но сегодня получал от этого какое-то извращенное садистское удовольствие!
Похоже, мы сбили погоню со следа. Но и сами заблудились. В лабиринтах «служебных» помещений царила глухая тишина. Мы старались ее не нарушать. Спустились на уровень, осторожно ступая, шли по коридору, устланному ковровой дорожкой. Вот бы нам так жить… Ольга машинально сунулась в одну из комнат, вскинув автомат, и попятилась, изменившись в лице. Я бросился к ней с колотящимся сердцем.
– Что случилось?
– Ну, детский сад какой-то… – спотыкаясь, пробормотала Ольга.
Изумленному взору предстало чистое помещение, обклеенное детскими картинками, заваленное игрушками, большинство из которых были явно самодельными. Крохотные стульчики стояли в ряд у стены. В комнате находилось примерно полтора десятка… маленьких детей. Только девочки возрастом два, три года, кто-то, возможно, немного постарше. В трогательных ситцевых платьишках и смешных башмачках, пухленькие, с косичками, большеглазые. Они, возможно, слышали пальбу и шум, испугались, обступили пожилую женщину в длинной кофте – видимо, воспитательницу. Женщина была безоружная, она тряслась от страха, пыталась закрыть собой детишек, но не получалось. Детки что-то лопотали, хлопали доверчивыми глазенками с большими ресницами, смотрели на нас со страхом. Это был реально детский сад!
– Мужчина, вы сошли с ума, кто вам разрешил? – Помимо страха, в женских глазах теснилось презрение к мужскому полу, то есть ко мне. – Вы понимаете, что несете ответственность по четырнадцатому параграфу Правового кодекса? Вас же в порошок сотрут…
– Не волнуйтесь, мэм, все в порядке, сядем все… – пробормотал я одними губами и вывалился обратно в коридор. Чудны твои дела, Господи… Я уже забыл, как выглядят маленькие сытые дети!
– Это кто такие? – изумился Кузьма, которому даже пережитый ужас не мешал быть в каждой бочке затычкой.
– Ты не знаешь, кто такие дети? – тупо вопросил я.
– Ты еще спроси, откуда они берутся. – Ольга пришла в себя, встряхнулась, схватила Кузьму за шиворот и запустила вдоль по коридору. – Уходим, мужчины, уходим. Если выживем, успеем обсудить данный феномен…
Больше всего на свете в этот час хотелось выжить! Головы работали на поставленную задачу. Пробить кордоны – нереально, нужно уходить в другом направлении. Ох, как неуютно в чужом монастыре… Мы нашли проход в подвал, отключив пожилого господина – местного хранителя. Всё лицо его было изрыто рубцами – похоже, били плетьми. Ну и порядочки… Мы крались сумрачными помещениями, отыскивая выход, который бы, по возможности, не охранялся. Выход был – мы выползали из подвальной ниши в полузамкнутый дворик, загроможденный коробками и ящиками, похожими на снарядные. Но выход охранялся! Их было двое, мужского пола, они стояли рядом с компактным джипом «Субару», оснащенным приподнятым ковшом. Миниатюрный бульдозер. Альтернативы не было. Я бежал на цыпочках, не успев даже взвесить свое решение. Пробежал полпути, когда они обернулись. На них неслось в гнетущей тишине убийственное чудовище с оскаленной пастью! Одному я швырнул в горло Маринкин нож, другой пустился наутек, споткнувшись и выронив автомат – да и шут с ним… Двигатель работал, я сел за руль, дождался, пока рассядется бравая команда, и рванул в ближайшую сумрачную подворотню…
Нам могли упасть на «хвост» уже через несколько минут. Сомнительно, что сбежавший будет молчать. Улица Курчатова изгибалась к северу, огибала Снегири. Мы ехали! Я намеренно сдерживал педаль газа, чтобы не выдать себя. Просто едет маленький бульдозер по своим делам… Моя команда скорчилась на полу, а я старался сохранять невозмутимую физиономию. Из серой пелены вырастали многоэтажки. Многие из них были разрушены, но примерно треть выглядела неплохо и, похоже, продолжала служить жильем. По дымчатой хмари бродили какие-то люди. Мужчина в чистой спецовке подметал тротуар. С примыкающей улочки выбрался бронированный автобус, пропустил нас по всем правилам ПДД и пристроился в хвост. Он, сам того не ведая, прикрыл нас! Навстречу промаршировала колонна военных. Мужики, навьюченные, как ишаки, шли в колонну по два. В стороне от подразделения двигалась строгого вида дама в форменной утепленной шапочке, короткой куртке с меховой опушкой и щегольских сапожках. Помада на губах пылала за километр! Я подмигнул, криво улыбнулся ей, проезжая мимо (глупость, но не удержался) – дама резко обернулась, пораженная неслыханной наглостью…
Из клубящегося сумрака выползало море. Оно начиналось там, где когда-то улица Красных Зорь смыкалась с улицей Тайгинской. Раньше в этом месте было озеро Спартака. Теперь оно «немного» разрослось. Терпение лопалось, я утопил газ, и через несколько минут дребезжащая конструкция уже въезжала на территорию так называемого порта. Здесь действительно имелся причал. Его окружали деревянные сараи и что-то смутно похожее на доки. Мои надежды оправдались – данный объект практически не охранялся! Зачем, если он расположен в глубоком тылу? У вдающегося в море пирса прохлаждались две нелепые каракатицы (естественно, их собирали с ноля) – наполовину деревянные, наполовину жестяные конструкции с задними и передними палубами, угловатыми надстройками и рубками…
А позади уже рокотали моторы, стреляли в воздух возбужденные люди! Мы бросили бульдозер у края причала – не думаю, что он смог бы проехать по дощатому пирсу. Мы мчались со всех ног по щербатому настилу, а к причалам уже подъезжали машины, набитые мужчинами и женщинами. Бледный портовый работник затрапезного вида сматывал канат на палубе левой каракатицы. Он попятился, узрев разгоряченных людей с оружием. Рухнул на колени, воздев руки в небо при виде нацеленного ствола. Ольга уже перепрыгивала через борт, за ней кубарем катился Кузьма.
– Есть посторонние на борту? – проорала Ольга.
– Нет, госпожа, – пролепетал мужчина. – Обе команды недавно разошлись… Они отправляются на промысел завтра днем…
– Заводи мотор! – Она приставила к его лбу автомат. – Живо! Ни о чем не спрашивай! Всё сделаешь – будешь жить!
Я пару раз оглянулся через плечо, видел, как они карабкались в рубку. Кузьма, получив лаконичное указание, сматывал канат со стального кнехта. А те, что гнались за нами, похоже, сошли с ума. На машинах с широкими колесными базами они ломанулись прямо на пирс! Подпрыгивали доски настила, машины неслись, едва не падая в воду. Пассажиры вели беспорядочный огонь. Я рухнул, где стоял, принялся долбить прицельными очередями по передним колесам. Я должен был попасть, иначе грош цена последнему шансу… Я попал! Лопнуло колесо, забились ошметки протектора. Машина стала вилять. А вот этого ей делать было нельзя! Задние колеса сорвались с пирса, машина накренилась – с кузова пикапа в воду посыпались люди! Но она не упала, зацепилась за выступающий из воды конец сваи, так и осталась висеть под углом. Вторая машина не смогла проехать, билась в задний бампер, чтобы стряхнуть ее, но тщетно. Тогда из заднего транспорта стали высаживаться люди. А я вставил новый магазин и перенес огонь на соседнюю каракатицу. Хрен вам, а не погоня! Я тщательно долбил по рубке, стараясь вывести из строя панель управления. Не знаю уж, чего добился…
– Карнаш, сюда! – проорала Ольга.
Посудина уже дрожала, тряслись и скрипели ржавые борта. Я перепрыгнул через борт, перекатился по палубе. «Добрый» дядечка, помогший завести этот ужас, получил по заслугам – был отпущен на свободу. Затравленно озираясь, пригибая голову, он семенил к правому борту отходящего от пирса судна, рухнул бревном в ледяную воду, поплыл под сваи, яростно загребая руками…
– Карнаш, справляйся сам! – проорала из рубки Ольга. – Я тут, типа, у руля, пытаюсь его зафиксировать! Кузьма, а ну назад, не лезть под пули! Тащи вон ту железку!
Я катился к борту. По жести палубы стучали пули. На удаляющемся пирсе царил форменный кавардак. Я мог уже не стрелять. Я и не стрелял, берег патроны. Метались люди между автомобилями и второй каракатицей. Кто-то лез в рубку, пытался завести мотор. Я видел, как там искрило, струился дымок, посудина никуда не двигалась – похоже, я не зря обстрелял эту штуку.
Накал стрельбы спадал, мы отдалялись все дальше от берега по прямой линии. Вскоре стрельба оборвалась. Я поднялся, не веря, что все закончилось. Из рубки спрыгнул Кузьма, он радостно хихикал. За ним спускалась смертельно уставшая Ольга, ее штормило, качало – похоже, они подперли чем-то штурвал, соорудив примитивный «автопилот». Рассекая волну, каракатица углублялась в пучины пресноводного моря. Бледнели, заворачиваясь в дымку, контуры высоток. Тушевался пирс, на котором по-прежнему царила суета. Я потащился к Ольге, сооружая виноватую улыбку. Внезапно она вскинула голову и стала совсем белой. Застыл Кузьма, глупо разинув рот. Я почувствовал, как стремительно пересыхает в горле. Что за черт? Охваченный тяжелыми предчувствиями, я обернулся.
Рыжая бестия по имени Алиса Павловна – мокрая и предельно злая – уже перевалилась через борт и сидела на нем. Выжила, гадина! Притворилась мертвой! Одна нога была на палубе, другая за бортом. Она держала пистолет в вытянутой руке. Я мог бы, конечно, попробовать вскинуть автомат, но… Не хотелось же верить, что все закончилось! Эти мраки, судя по всему, никогда не закончатся! Она находилась, возможно, в кузове пикапа, с которого люди стряхивались в воду. Вместо того чтобы податься к пирсу, она подалась за нашим судном, которое только отходило от причала на малой скорости, уцепилась за что-то…
Дьявольская ухмылка исказила относительно приятные женские черты. Она наслаждалась нашей растерянностью.
– Привет, – сказала рыжая. – Всегда есть место неожиданным вещам, верно? Подождите, дайте подумать. За то, что вы наделали, убить вас мало, но походу придется довольствоваться малым…
Я уже знал, что она пойдет стрелять. Через секунду, две. Вода в стволе «Ярыгину» не проблема. Пусть уж меня пристрелит, у прочих будет шанс! Я уже собрался вскинуть автомат, прикидывая, в какую сторону прыгать, но тут вдруг женщина переменилась в лице! Дрогнул ствол, она вскричала от пронзительной боли – такое ощущение, что кто-то прокусил сухожилие свисающей с борта лодыжки! Карусель завертелась в голове, я, кажется, догадался! Боль ее гнула, она не могла прицелиться. Я вскинул автомат, полоснул очередью. И, с отрадой отмечая, что пистолет уже упал, а рыжая еще нет, кинулся к ней. Помчались остальные. Ольга держала покойницу, а я, перегнувшись через борт, уже вытаскивал вцепившееся ей в икру божье создание – мокрое, взъерошенное! Коронный номер Молчуна! Умница, ведь выследил нас! Я хохотал от счастья, катаясь вместе с ним по палубе, теребил его, мутузил. Остальные не отставали. Молчуну это крайне не нравилось – он метался, увертываясь от наших рук, угрожающе рычал. Потом стряхнул с себя воду и умчался через открытый люк в трюм.
Мы сидели на палубе, выжатые до предела, тупо смотрели друг на друга. Я придвинулся к Ольге, обнял ее, поцеловал. Она презрительно фыркнула, но отстраняться не стала.
– Начинается, – сказал Кузьма необычайно взрослым голосом.
Мы молчали, смотрели, как пропадают в дымке Снегири, а перед резво бегущей посудиной распахивается мерно вздымающаяся бесконечность. Вопросов масса. Куда мы плывем? Что за пределами? Надолго ли хватит топлива? Не найти ли нам подходящий «вулканический» островок, чтобы поднять на нем пиратский флаг и превратить в неприступную крепость? Где и как мы будем выживать, черт возьми?!
– А, вообще, доминирующая роль женщины в обществе – это интересно… – как-то с расстановкой произнесла Ольга и задумалась, с иронией поглядывая на меня.
– Хрен тебе, – отрезал я и показал для убедительности кукиш. – Никаких экспериментов. Женщина стоит у плиты, подметает полы, моет посуду, варит кашу, растит детей… что там еще?
– Посещает горящие избы, тормозит коней и подносит мужчине пулеметные ленты? – засмеялась Ольга.
– А классные были телки, – вдруг как-то мечтательно сказал Кузьма, и мы изумленно на него воззрились.
– Повтори, – сказал я.
– Да ладно, – он отмахнулся. – Не глухой, чай. Ей-богу, классные. У меня аж заворочалось там что-то, хоть и привязан был… – Он как-то стыдливо покосился на низ собственного живота.
– Заворочалось у него, – всплеснула руками Ольга, насилу сдерживая хохот. – Пубертатный ты наш. Не рановато?
– Да не, в натуре, – задумчиво гнул свою линию Кузьма. – Вот на других теток смотрел, ничего не ворочалось, на тетку Олю смотрю – тоже ноль, а вот на тех…
– Напрасно, Кузьма, – рассудительно сказал я. – Ты еще нашу тетю Олю не видел без… – Ольга выразительно кашлянула, и я заткнулся.
Потом мы умирали от хохота, и совсем стало весело, когда из трюма выбрался Молчун со здоровенной рыбиной в зубах, пристроился от нас подальше и стал ее жадно поедать.
– Не пропадем, – заключила Ольга. – Блин, как же я ненавидела в детстве рыбалку…
Последнее потрясение за этот день – это было что-то новенькое! Мы продолжали сидеть на палубе, наслаждались относительно чистым морским воздухом и не заметили, как в дымке над головой вдруг обозначился просвет. Буквально на несколько мгновений из марева дыма выбралось что-то желтое, яркое, мазнуло торопливо палубу, повергнув нас в трепет, и снова скрылось за клубами!
Мы боялись пошевелиться, смотрели с ужасом друг на друга. Потом, не сговариваясь, задрали головы. Но просвет уже затянулся традиционной для наших мест пепельной мглой.
– Что это было, люди? – со священным трепетом таращился на меня Кузьма. – Ну, ни хрена себе…
– Тебе еще многое предстоит узнать об этом мире, дружок… – хрипло вымолвил я. – Ты не знаешь, что такое море, кто такие дети, что такое солнце…
Глаза у Ольги блестели от слез. Она смотрела в небо, часто моргая, губы что-то шептали. Возможно, правы «бывшие интеллигентные люди», уверяющие, что дым над планетой не может держаться вечно. Рано или поздно он развеется – если не разразится, конечно, очередное разрушительное землетрясение. А может, нам всем померещилось? Небеса имели что-то сообщить?
Мы сидели тесным кружком, не чувствуя холода. Подошел наевшийся Молчун, облизнулся, заразительно зевнул, улегся рядом. Мы могли прожить еще час. Или год. Или несколько десятилетий… Я смотрел на эту компанию и понимал, что теперь эти трое – моя семья. Самые близкие родственники. Нас может стать больше, но только не меньше. Удалишь любую четвертинку – и будет очень больно…